Инициатива создания так называемого Совета мира, предложенная Дональдом Трампом, представляется как ответ на кризис эффективности существующих механизмов международной безопасности. Ее заявленная цель на первый взгляд кажется благородной – содействие стабилизации конфликтных регионов и достижению мира там, где многосторонние институты демонстрируют ограниченные результаты.

Желание присоединиться к этому органу выразили такие государства как Казахстан, Венгрия, Вьетнам и сегодняшний сателлит России – Беларусь.

Вместе с тем многие государства выступили против такой идеи лидера США - страны Европейского союза (например, Франция, Германия, Италия, Норвегия), а также Великобритания и Канада не дали одобрительных заявлений и публично выразили скепсис против ее создания и существования в предложенном формате.

Анализируя идею создания такого «институции» с точки зрения международного права — и особенно в контексте агрессивной войны россии против Украины — кажется, что предложенная модель «Совета мира» является не только проблемной, но и структурно несовместимой с идеей привлечения агрессора к ответственности.

Преступление агрессии занимает особое место в системе международного права. Именно он является «первичным преступлением», из которого вытекают военные преступления, преступления против человечности и другие тяжкие нарушения. В современном правопорядке агрессия рассматривается не как обычный межгосударственный спор, а как нарушение императивных норм (jus cogens), порождающее обязательство erga omnes — прежде всего международного сообщества.

Отсюда следует ключевое последствие: агрессия не может быть «урегулирована» путем политического соглашения, если такое соглашение игнорирует вопросы и ответственности. Мирный процесс может прекратить боевые действия, но не способен отменить правовую квалификацию агрессии или устранить обязанность наказания виновных.

Именно здесь возникает первый фундаментальный конфликт между идеей Совета мира и механизмами привлечения России к ответственности. Предлагаемая модель делает акцент на стабилизации и компромиссе, но не встраивает ответственность в качестве обязательного элемента мира. В такой логике правосудие становится факультативным — чем-то, что можно отложить ради политической целесообразности.

Следует также не забывать одну важную деталь – с точки зрения классической доктрины «Совет мира» даже не может рассматриваться как субъект международного права.

Еще в 1949 году Международный Суд ООН в своем консультативном заключении по делу «Reparations for Injuries Suffered in Service of the United Nations» заложил базовый подход, который является актуальным и до сих пор: международная организация приобретает правосубъектность, если государства наделяют ее международными правами и обязанностями через учредительный акт.

«Совет мира» не отвечает ни одному из критериев, по которым устанавливается международная правосубъектность:

  • отсутствует многосторонний учредительный договор;
  • участие государств основывается на политическом решении, а не на международно-правовом обязательстве;
  • ключевые полномочия сосредоточены у одного человека, а не в коллективном органе;
  • нет верно определенной интернациональной ответственности самой структуры.

Итак, мы можем утверждать, что речь идет не о классической международной организации, а о временной политической платформе, которая существует вне системы международного институционального права.

И этот вывод принципиален, ведь решения «Совета мира» не могут носить международно-правового характера. Это скорее – политические акты без юридической силы. Этот орган не может предоставлять легитимные мандаты, как не может быть и источником или гарантом международных обязательств.

В контексте ответственности за агрессию это означает, что Совет мира не способен юридически заменить собой или ограничить юрисдикцию международных судебных механизмов, однако может попытаться их нейтрализовать политически.

В международных отношениях уже существовали подобные образования. Ни один из них не стал полноценным правовым механизмом ответственности. Самым известным примером здесь является Coalition of the Willing, которая была создана для вторжения в Ирак без мандата Совета Безопасности ООН. Это была политическая коалиция государств без международной правосубъектности, которая в конечном итоге явилась примером обхода системы Устава ООН, а не ее развития.

Стоит отметить, что особенно опасна также попытка привлечения государства-агрессора к такому «мирному органу» без предварительных юридических условий. Сообщение о возможном приглашении руководства России в «Совет мира», и моментальное публичное присоединение к этому, еще не созданному органу соучастника российской агрессии – Беларуси создают риск нормализации роли агрессора как «равноправного участника мира».

На самом деле с международно-правовой точки зрения проблема заключается не в самих переговорах с врагом — дипломатия всегда предполагает диалог. Проблема в статусе и символике. Участие агрессора в престижном международном формате без прекращения агрессии и деоккупации захваченных территорий, непризнание противоправности своих действий фактически подрывает принцип ex injuria jus non oritur и обязанность непризнания последствий тяжких международных преступлений. Мир в такой конструкции рискует стать инструментом легитимации результатов силы, а не восстановления правопорядка.

Еще один аспект, который делает «Совет мира» несовместим с идеей трибунала за агрессию, — это ее институциональный дизайн. Персонализированное руководство, концентрация полномочий в одном лице, возможность «постоянного членства» за финансовый вклад — согласитесь, все это выглядит как форма политического клуба, а не правового института.

Привлечение к ответственности за преступление агрессии требует совершенно противоположного:

  • институциональной нейтральности,
  • минимизации политической дискреции,
  • четких и общих правил, независимых от платежеспособности или геополитического веса государств.

Когда миротворческая структура фактически работает по принципу «pay-to-stay», возникает очевидный конфликт интересов: правосудие становится предметом политического торга, а создание трибунала — переменной, которую можно пожертвовать ради более широкого «мирного пакета».

История мирных процессов неоднократно демонстрировала опасную закономерность: давление оказывается не на агрессора, а на жертву, которой предлагают быть гибкой ради мира. В контексте Украины это может означать требование отложить или смягчить вопрос о уголовной ответственности российского руководства в обмен на прекращение боевых действий или временную стабилизацию.

Для преступления агрессии, являющейся «основой» всех международных преступлений, такая логика неприемлема. Отказ от привлечения к ответственности означал бы признание того, что применение силы может быть эффективным инструментом достижения политических целей — при условии, что впоследствии будет заключено «мирное соглашение».

Фактически, «Совет мира» создает параллельный международный трек, конкурирующий с инициативами по специальному трибуналу за агрессию. Вместо консолидации государств вокруг ответственности она рискует расколоть международную коалицию на сторонников «юстиции» и сторонников «быстрой стабилизации».

В такой ситуации трибунал может стать политически сложным и «неудобным», тогда как участие в мирном формате выглядит более простой и дешевой альтернативой. Это подрывает саму идею неотвратимости наказания за агрессию.

Должны констатировать, что модель Совета мира в предложенном виде несовместима с привлечением России к ответственности за преступление агрессии, поскольку она ставит политический мир выше правового восстановления, легитимизирует агрессора без ответственности и коммерциализирует миротворческую функцию.

Мир, который игнорирует агрессию как преступление, не справедлив и не устойчив. Он только фиксирует последствия силы. Для Украины и для международного правопорядка вообще вопрос ответственности за агрессию — это не препятствие миру, а его необходимое условие.