Владислав Соловей – белорус, приехавший в 2022 году в Украину, чтобы воевать против российской агрессии. Не имея военного опыта, он начал службу в составе Полка Кастуся Калиновского, затем служил в Интернациональном легионе ГУР, стал командиром разведывательной группы.
Теперь он – боец роты специального назначения 13-й бригады Национальной гвардии Украины "Хартия". Во время службы Соловей брал участие в боях под Стельмаховкой, Клещеевкой, Купянском, а также на Запорожском направлении.
В интервью проекту "Ход Тузова" на Апостроф TV он рассказал о пути от гражданского юриста и участника протестов в Беларуси к украинскому военному, своем боевом опыте, ранениях и ПТСР, мотивации белорусов воевать за Украину и будущеем Беларуси.
Почему белорусы воюют за Украину
– Какая мотивация у белорусов воевать за Украину?
– Могу ответить за себя как минимум. Конечно, не было одной какой-то причины. Это совокупность факторов.
Изначально я принимал участие в протестном движении в 20-м году. Мы тогда ходили с цветами, наивные были, и опыт вашего Майдана не переняли. Менталитет, наверное, не тот. Конечно, успеха это не возымело.
После этого жить человеку вроде меня и многим другим людям в стране было практически невозможно. В 2022 году, когда война началась, Буча, все это было частью, я думаю, нашей и моей ответственности, поскольку в 2020 году мы проиграли, и это все стало возможным. Я такое решение принял, что надо ехать, потому что устали сидеть дома и какой в этом смысл?
У меня был преподаватель на юридическом, когда я еще учился в Беларуси. Такой очень мудрый мужчина. Он говорил, что бывает только две гражданские позиции у любого человека. Первая называется “моя хата с краю”, а вторая — “если не я, то кто?” Вот я жил по первой до 30 лет.
– Промежуточной серой позиции нет?
– Нет, если серая, то это “моя хата с краю”, потому что вторая позиция подразумевает принятие ответственности и активных действий. Когда “я подожду” — это всегда первое. Я вот жил по первой, как все. Я был хатаскрайником, чего греха таить? В 30 лет после этого всего, в 2022 уже как-то собрался с мыслями, приехал.
А так часть белорусов, конечно, едет по таким же причинам. У части белорусов здесь были родственники. У меня нет, но у части были, это их вторая родина.
Я гражданским человеком был, уже здесь всему учился, на ехали профессиональные военные, которые служить режиму не могли больше, но понимали, что так или иначе они должны свой опыт и свои знания применить во благо и на правильной, светлой стороне.
У нас есть девушка, Анастасия Магомед. Она уехала еще в 2020 году. Она врач. И когда началась война, она уже была в Украине. И как-то в диалоге со мной она сказала, что я врач воюющий в стране, я не могу уехать. Она тоже вступила в ряды, потому что нужно защищать. Поэтому разные причины.
– Какова была реакция ваших близких, родных, знакомых в Беларуси?
– Да не осталось их уже. Родители за меня. Ну, как за меня? Они поняли меня, но они остались там. Они уже пожилые люди, и мы слабо контактируем, к сожалению.
Военная угроза Беларуси Украине
– А вы знаете, что в Беларуси происходит?
– Плюс-минус представление имею.
– Как вы думаете, может ли быть военная угроза Украине с территории Беларуси?
– Не думаю. Во-первых, если мы говорим о вооруженных силах Беларуси, они крайне слабы. Угрозы армии Украины в том виде, в котором она существует сейчас, после такой модернизации, после такого приобретенного опыта, она не представляет.
Плюс надо понимать, что Лукашенко — это человек, который думает о себе. Последнее, что ему нужно, это втягивание в активную фазу войны, потому что это грозит монополии его власти. Люди в Беларуси, насколько мне известно, не хотят воевать. Им это не нужно.
Одно дело, держать свое маленькое королевство, играя на том, что, видите, кругом война, у нас-то мир, нас не бомбят. А совсем другое дело, когда гробы начнут приходить. Поэтому не из благих побуждений, а из личной выгоды, это последнее, на что он бы пошел.
Предоставление же плацдарма, гибридная война, то, что происходило с вышками, то, что происходило в 22-м году, — это уже более возможный вариант. И то, в современном виде я слабо представляю, как Лукашенко даже пошел бы на предоставление очередного большого плацдарма.
В 2022 году — это было одно. Это было после революции 2020-го, его зажали со всех сторон, у него и друзей-то не осталось. Это было такое действие от безысходности.
Сейчас, обратите внимание, он же идет на сближение, пытается подружиться с Западом.
– С Соединенными Штатами.
– Да, заигрывает постоянно. Это то, что он умеет лучше всего. На двух стульях любой сядет, а он умеет на десяти.
Поэтому в этом случае, не будучи загнанным в угол, я очень сильно сомневаюсь. На мой взгляд, хочу здесь подчеркнуть. Я не военный аналитик и не профессиональный политолог.
Но если загнать его в угол, если не оставить ему никаких вариантов, то, конечно, загнанный в угол зверь на все способен.
– То есть когда Соединенные Штаты, когда Дональд Трамп подают какие-то сигналы Лукашенко, поддерживают какие-то контакты, это ему оставляют какое-то пространство для маневра?
– Я так думаю. Я на это надеюсь, потому что это было бы мудрое решение. Таким образом он, если на него русские начнут давить, сможет сказать, что ребята, извините, вы на меня давите, но я не могу, я тут в отношениях. Он всегда этим занимался.
– В Китай может съездить.
– Китай, да. Запад-Восток — это его вотчина. Грешно делать диктаторам комплименты, но это то, в чем он хорош.
Возможны ли новые протесты в Беларуси
– Это значит, что протестный потенциал в Беларуси закончился?
– Сложный вопрос. Он никогда не закончится. Просто существует, наверное исторические периоды, открываются окна. Такое, как было в 2020 году. Это ведь не первый пример.
Первый пример был в 2010 году. Тогда были тоже огромные протестные движения, было много кандидатов, было все то же самое, разгоны демонстрантов, всех кандидатов пересажали в тюрьмы. Все это было.
Просто, например, я тогда в этом не участвовал, потому что мне было 18 лет, и моей гражданской позицией было побегать за женскими юбками, понимаете? Глобально тогда люди в этом участвовали. Ничего не вышло.
10 лет прошло — это почти поколение. Люди десятилетние через 10 лет это уже взрослые самостоятельные люди. В 2020 году не получилось.
Конечно, после этого он все зажал, учел ошибки свои, уничтожил окончательно бизнес-сектор, IT-сферу. Он полностью уничтожил любые возможности хоть как-то выступать где-то. Он превратил нашу национальную символику — флаг, под которым он приносил первую присягу, на секундочку…
– Это бело-красный – настоящий исторический флаг, а не этот советский симулякр.
– Конечно. Он под ним приносил первую присягу, а потом путем референдума взял и просто поменял его.
В 2020-м не получилось, все зажато. Но на дворе уже 2026 год. Дайте еще 4 года и снова пройдет 10 лет. Вырастет новое поколение. А Лукашенко… Таблетки от старения никто не изобрел.
– Это же растут поколения, которые в своей жизни не видели никого другого, кроме Лукашенко, кроме Путина в России.
– Я такое поколение. Я родился в 92-м, он стал президентом 94-м. Мне было два годика, сейчас мне 34. Я такое поколение. Поэтому, собственно говоря, уже я понял, что без автомата тут никак.
Могли ли протесты в 2020 году закончится иначе
– Вы участник протеста 20-го года в Беларуси. Как вы думаете, характер протеста должен быть иным, более жестким по отношению к режиму?
– Хорошо послезнанием заниматься, что если бы мы поступили иначе, взялись все за оружие, то возможно что-то получилось бы. Может быть получилось, а может ничего бы не вышло, потому что Россия бы не дала прихода никакой власти, кроме своего непосредственно ставленника, каким они его считают.
Может быть они вообще ввели бы танки. Может вообще бы передавили всех, как когда-то это в Китае было на площади Тяньаньмэнь, которую вырезали из всех памятников истории, где они студентов перестреляли.
Может, было бы еще хуже, они бы просто утопили всех в крови, потому что отдать государство такое для них было бы очень большой потерей. Может, удача сопутствовала бы нам, и все изменилось.
Но я лично к большому сожалению для себя, потому что я человек раньше был не военный, и взглядов был строго пацифистских, осознал, что с волками жить — по-волчьи выть. Нельзя нельзя выйти к человеку, который держит власть, держит оружие и попытаться с ним договориться, когда у тебя оружия нет.
– Значит ли то, что вы сейчас сказали, что, к сожалению, Беларусь вроде бы обречена, чтобы быть в союзном государстве с Россией? Значит ли это, что европейское будущее Беларуси под очень большим вопросом?
– Нет, не означает. Во-первых, ничто не вечно. Когда-то и Польша была в составе Советского Союза, когда он существовал (Польша была членом Варшавского договора, а не СССР, – ред.). Он развалился. Российская Федерация тоже развалится рано или поздно. По крайней мере, она все для этого делает. Это первое.
Второе, да, любые формы национализма в Беларуси страстно выдавливались, потому что независимость внутренняя порождает у людей самосознание и желание самим принимать решение жить своей жизнью.
Отсюда и отсутствие белорусского языка. Он просто уничтожен. Есть парочка белорусских школ, и мы все в школах его учили. Я могу, например, читать, но говорить не могу, только на диалекте. Трасянка — это разновидность суржика, как у вас.
Беларусь не так отличается как, например, западная и восточная Украина. Но все равно город Брест, который находится в 20 или скольки километрах от границы с Польшей, живет отношениями с поляками, бизнесом, родственниками, всем остальным. Город Гродно, Минск — это все люди западные, люди западных взглядов. Нету там ничего ордынского.
У меня у самого дед, например, поляк. Мои родственники родились на территории, которая до 1939 года под Польшей находилась. Это в сторону Белостока, Брест, Гродно. На основании этого я, например, получил карту поляка. Такие карты получили миллионы белорусов с момента открытия программы. Поэтому нет.
– Вы сказали, что были пацифистом. Как вы преодолели комплекс российской и белорусской пропаганды, по которой человек-пацифист сразу приезжает в Украину, и вас националисты разодрают в куски или съедят живьем?
– Наверное, спасибо воспитанию родительскому. Они учили разные книжки читать и иметь свое мнение. Поэтому я лично вообще слабо был подвержен этой всей пропаганде.
Более того, я посещал Европу еще в юности, потому что родственники у меня в Германии, жил там немного, и в Польше немного жил.
Поэтому для меня наоборот было страшным разочарованием, что десятки миллионов людей есть зрителями этой пропаганды. Я это все воспринимал как идиотизм. Поэтому я не был какой-то пропаганде подвержен. Поэтому про разорвут националисты не знаю. Вы впервые в мою голову вложили такую мысль, у меня ее не возникало.
Я сразу не в полк ехал, не знал еще о его существовании, потому что не особо был в этой движухе. Я просто в Варшаве приехал в украинское посольство, постучался. Консулу говорю: "Здравствуйте, вот мой паспорт, я в ВСУ хочу вступить".
– Какая реакция была?
– Потом обыскали, посмотрели.
– Но не съели.
– Не съели (смеется). Наоборот, приличный парень был и сказал мне хорошие, напутственные слова. Жаль, не вспомню его ни имени, и внешность плохо запомнил. Если он увидит когда-то интервью, то спасибо ему.
Боевой путь от пулеметчика до командира разведгруппы
– Вы сказали, что белорусская армия слаба. Вы человек в украинской военной форме, вы украинский военный. Это может значить, что настоящая белорусская армия сейчас рождается в Украине?
– Я бы этого очень хотел. Я об этом мечтаю. Может, даже если не целая, то хотя бы ее часть. Даже если нет, то пускай мы и те, кто уже остался тут навсегда из наших братьев, подадут пример будущим поколениям. Конечно, мы не бригады, не корпуса, и не армия…
– Вы часть армии. Как сейчас говорят и наши в том числе иностранные партнеры, одной из самых боеспособных в мире.
– Это правда. Поэтому подаем пример, что так можно, что можно взять, поехать, что можно служить в стране со здравыми ценностями, и можно таким образом подавать пример своим согражданам.
И главное, я за себя только говорю, нужно избавиться от страха. Все построено и в Беларуси, и в России на страхе. Они этим питаются, и они этим держат людей. Но на самом деле они как колоссы на глиняных ногах. Не так они страшны.
То же самое увидели все про российскую армию, которая что-то хотела за три дня сделать. Такой же и Лукашенко, которого все боятся, диктатор, 30 лет у власти, у него своя личная гвардия. На самом деле, если дать им нормальный бой, они сыпятся.
– Вы это уже почувствовали в бою?
– Конечно. Они сыпятся. Я знаю, это трудно. И я точно не буду тут агитировать и говорить: "Приезжайте все на фронт скорей сражаться", потому что это глубокий личный выбор каждого. Это не моя работа — заниматься агитацией такого рода. Я не считаю, что имею на это моральное право.
Но я своим примером покажу, что даже человек, не имеющий военного опыта никакого, не служивший в армии, обычный гражданский человек, юрист… Я вообще в 2020 году работал воспитателем в детском саду.
Но если у тебя есть идеалы, если у тебя есть ценности, если ты можешь их отстаивать, готов брать на себя ответственность, то ты можешь давать пример людям и ты можешь дать бой тем, кто выглядит так, как будто они непобедимы. Это все неправда.
Я приехал, меня здесь украинцы обучили сражаться, отправили в бой. Из обычного пулеметчика под Клещеевкой я вырос сначала в командира отделения, потом в командира разведгруппы. Человек, который автомата не держал до приезда в Украину. И продолжаю еще сражаться.
– Вы командовали разведывательной группой в составе Иностранного легиона Главного управления разведки Министерства обороны Украины. Это серьезный уровень.
– Наверное. Полк состоял тогда из двух батальонов, Волот и Литвин. Я был в батальоне Литвин. Мы начинали как линейная пехота, выполняли задание линейной пехоты. Нас готовили на ГУРовских полигонах. Хорошо готовили. Не то, что мне было с чем сравнивать, но когда я потом увидел уровень подготовки и противника, и некоторых бригад ВСУ, то увидел, что нас готовили, конечно, неплохо.
Я лично начал со Стельмаховки, потом был к Третьей отдельной бригаде прикомандирован в Клещеевке, когда пытались отбить Бахмут. И там мы уже участвовали в открытых столкновениях. Потихонечку белорусами выросли в пехотное подразделение, небольшое, конечно, у нас было 17 человек.
– И все белорусы?
– На тот момент да. Я командовал этим подразделением. Мы совмещали работу линейной пехоты, плюс выполняли потом уже под Харьковщиной разведзадание, через границу даже прыгали, в серой зоне удерживали позиции.
Плюс у нас было тяжелое вооружение в нашей группе. HMMWV был бронированный, были тяжелые пулеметы, реактивные гранатометы МК-19, натовское оружее, потому что в ГУРе натовское все оружее. И стрелковое оружие, и пулеметы, и в том числе вооружение, техника. Те же самые Max Pro, как бронеавтомобили.
Далее уже мы переформатировались, создали единый разведвзвод. В нем было отделение из 13 человек. Все иностранцы. Я так получилось, что говорю по-английски. И имею уже опыт. Эти иностранцы собрались вокруг меня, организовалась такая разведгруппа, в которой командовал-то я, но на самом деле учили меня они.
Мне безумно повезло. У меня в группе в этой были все профессиональные военные. Там были люди из Штатов, Британии, Ирландии, Италии, Франции, Австралии, Новой Зеландии, Японии, Канады, еще помню несколько американцев. И все это сержанты, офицеры.
Ментором моим был майор Дейв Смит. Он приехал из Канады, он там командовал пехотной ротой, приехал тоже по зову сердца помогать Украине. Он меня всему учил. Конечно, они дали невероятный объем знаний того, как нужно воевать, как беречь личный состав, как заниматься планированием. За что Дейву лично и остальным ребятам от меня большая благодарность. Сейчас они разъехались уже.
– Как вышло, что вы, молодой человек без боевого опыта, рядом с вами такие бойцы, и вы стали командиром?
– Первым шел. Первым пошел раз, пошел два, пошел три на задание. Таким образом завоевывается уважение. Тем более к моменту, как они собрались вокруг меня, у меня уже был опыт командования белорусской группой. У меня был опыт участия в разного рода операциях. То есть я имел боевой опыт, имел статус. У людей было понимание, что они попали к человеку, который будет о них заботиться.
– Интересно. И эти же люди были старше вас?
– Большинство из них, да. Старшие, ровесники.
Почему выбрал службу в "Хартии"
– Я почему спрашиваю? Потому что вы сейчас в "Хартии", где практикуется командир боя, который может быть младше звания, чем командиры подразделений, которыми он управляет оперативно. Это такие новые практики для украинской армии. Почему вы из полка Калиновского перешли в бригаду НГУ "Хартия"?
– Смотрите, полк Кастуся Калиновского — это военно-политическая организация. Мы сейчас, бойцы полка, служим в разных подразделениях ВСУ, в Силах беспилотных систем, в бригадах ТРО, в армейских корпусах, в Национальной гвардии, в Азове, в Хартии. Основа остается служить в международном легионе в ГУРе. Это одна история. То есть это военно-политическая организация.
Если мы же мы говорим про внутреннее устройство непосредственно украинских вооруженных сил, то я по-моему, 2,5 года прослужил в легионе. Затем я разорвал контракт. Я, к сожалению, к тому моменту уже как боец, измотан был. У меня были ранения, ПТСР, необходимо было відновлення, как говорят. Я расторгнул контракт, взял перерыв себе.
После перерыва мне просто порекомендовали люди, которым я доверяю, подать документы в Хартию. Там был отдельный разведывательный батальон. Там был и международный батальон, но я уже к тому моменту накушался этого всего. Я говорю: "Давайте уже к украинцам". Украинский подучу. Что-то не подучил, видите. Я в этот батальон попал, там три роты было. Я в разведроте с зимы прошлого года прохожу службу.
– Я вспомнил генерала Де Голля. Почему он покинул Францию? Чтобы формировать силы сопротивления за границей, которые затем маршем вошли в Париж, освободили Францию. Не сами, конечно, потому что сзади шли силы коалиции, уходили американцы. Но я такую аналогию с белорусами провел, что белорусы, которые воюют за Украину, тоже спасли честь Беларуси и белорусский флаг, кстати.
– Дай Бог.
– Есть ли у вас амбиция генералом стать?
– У меня нет парадной формы. Я не умею, как вы сказали, маршировать. У меня есть амбиции вернуться домой.
– Вы хотите все-таки в Беларусь вернуться?
– Это же мой дом, это же родина моя.
– Но ведь вы представляете, какие там изменения должны произойти?
– Будет трудно. Не труднее, чем мне было бросить все, взять один рюкзачок и отправиться в неизвестность к вам в траншею. Тоже было непросто, но ничего.
– Помоuут ли белорусы, которые сейчас воюют за Украину, изменениям в Беларуси?
– Сложный вопрос. Большинство, конечно. Конечно, поможет своим примером, боевым опытом. Есть те, конечно, кто сражается, но им возвращение домой не интересно уже давно, к сожалению.
Я не буду обманывать и не хочу, чтоб интервью звучало, как сидит бравый белорус, рассказывает, какие мы тут все идеальные, приехали вам помогать.
Я имею в виду, что есть бойцы белорусские, сражающиеся здесь, которые придерживаются взглядов крайне противоположных моим, маргинальных взглядов и это люди, с которыми вряд ли мне по пути. Как и везде.
– А что означают маргинальные?
– Крайние формы национализма с уходом бандитизм. Отсутствие уважения к боевым товарищам.
Люди разные бывают. В украинской армии тоже есть солдаты, которые сражаются по разным причинам. Есть люди, которые сражаются, приносят пользу, но вряд ли их сильно интересует благополучие вашей страны. Все мы люди, мы полны противоречий, недостатков. Я такой же.
– Так "Хартию" вы осознанно выбрали?
– Скорее да, чем нет.
– А почему?
– Мне, повторюсь, дали отзывы люди, которым я доверяю,с которыми я в хороших отношениях. Поэтому, я и подал.
Я еще подавал в "Азов" заявку, но там мне другие условия немножко предложили. Условия, которые предложили в Хартии, были лучше, чем условия, которые предложили в "Азове". Это тоже сыграло.
– Вы имеете в виду обеспечение, финансы?
– Нет, не совсем. Работу, службу. В Азове мне предложили исключительно, что есть штурмовые роты иностранцев, вперед. Я говорю, что я делал это уже, я могу еще чем-то быть полезен вам, кроме этого.
– Если на секрет, в "Хартии" вы чем занимаетесь?
– Должность у меня — пулеметчик. Занимался инструкторской деятельностью, был на позициях этой зимой. Так у нас получилось, что мы там два месяца сидели. Там под Липцами Веселое есть. Держали там, помогали. То есть уже и инструкторская какая-то работа, и боевая работа была.
Как технологии меняют войну
– Применение новых технологий в войне для вас стимулом быть в том или ином подразделении?
– Я понимаю, что моя специализация разведчика, конечно, себя уже изживает, что для меня лично обидно. Но технологии идут вперед.
– Почему обидно? Вы же можете переучиться, быть оператором беспилотника, например, и выполнять те же разведывательные функции.
– Конечно. Понимаете, стрелковый бой — это стрелковый бой. Кто один раз в нем побывал, уже, конечно, не забудет, и потом уже не вернется на 100% тем же человеком.
Плюс я не очень хороший буду дронщик. Я не очень усидчив. Зато я могу применять себя как инструктор, также все-таки развед-работа не полностью пропала. Она еще сохраняется. Также на тактическом уровне планирования. Те же самые TLP (Troop Leading Procedures — это 8-шаговая процедура управления подразделениями для быстрого планирования и организации боя, – ред.), MDMP (Military Decision Making Process – это процесс принятия решений, стандартизированный алгоритм работы штаба для анализа боевой задачи и разработки операционных планов и приказов, – ред.), вот это вот все.
Мне повезло, кстати, прошлым летом меня по блату на капитанские курсы отправили, это называется вишкіл капитанов. Там были только офицеры и меня втихаря туда записали. Я 3 месяца там побыл, и мне очень нравилось. Там готовили как раз командиров рот, именно пехотных, штурмовых. Поэтому применений масса.
Если глобально технологии, то они войну меняют невероятно.
– Как вы это сейчас чувствуете?
– Я чувствую очень сильную схожесть с Первой мировой войной, которая на начиналась по лекалам франко-прусских войн, наполеоновских, какие-то пушки, мушкеты, на лошадях, в ярких мундирах, даже без касок, чтобы было видно командиру, где его фаланга, где не его. В конце за 4 года мы наблюдали самолеты, истребители, бомбардировщики, танки, автоматическое оружие, линии траншей и смена тотальной доктрины войны.
То же самое мы наблюдаем сейчас. “Парад”, который у вас проходил, показывает уже изменение доктрины войны на стратегическом уровне. Как когда-то бесполезными стали линкоры, поскольку их заменили авианосцы, которые отправляли самолеты, так сейчас весь российский Черноморский флот стал бесполезен из-за беспилотных катеров.
Я лично убежден, что и авиация себя изживет в том виде, в котором она есть.
– Пилотируемая авиация.
– Да, потому что если мы говорим о дорогостоящих истребителях, их проблема — это штучность, дороговизна и сложность в производстве. А выигрывает тот, кто делает быстрее, проще, больше. Так оно всегда было.
Танк “Тигр” был в 100 раз эффективнее танка Т-34. Только проблема была в том, что “Тигров” сделали 5 000, а Т-34 сделали 40 000. Поэтому я убежден, что и авиация себя изживет.
Я мечтаю, чтоб себя изжила пехота. Потому что как пехотинец, я ж насмотрелся уже. Жаль. Гибнут люди. А кто не гибнет – калека.
– Тогда у вас стрелковый бой будет только в компьютере.
– На это я готов пойти, если люди останутся в живых. Я с удовольствием вернусь к пацифистским своим взглядам, как только мы одержим победу. Я не буду из тех, кто будет сидеть и плакать, и рыдать: "Боже мой, как так?"
– Мне интересно, сколько вы при этом продержитесь дней или месяцев?
– Ничего, потихоньку з психиатрами, с таблетками (смеется).
Проблемы иностранных воинов в Украине
– Когда я вас слушал, я подумал, что вы интересуетесь стратегией. Возможно, моя полушутка о стать генералом не так уж далека? Не генералом, но получить офицерское звание, пройдя соответствующее обучение. Это в ваших планах? У нас есть академии.
– Можно получить офицерское звание здесь только если имеешь украинский паспорт. Без украинского паспорта это нельзя сделать. Украинского паспорта у меня нет.
Звание — это все хорошо, но я больше не за званиями, а за знаниями.
– А я про стратегию.
– В плане стратегии весь тот опыт, который я получаю на этой войне, если я выживу и не лишусь рассудка, не знаю, то он будет применим и я смогу применить его. А что уже здесь будет, это уже дело десятое.
Вы же сами дали пример про Хартию, про младших, старших и командиров боя. Я вижу, к сожалению, что советское прошлое нас часто не отпускает. Оно про звание, а надо про знание. Это все приложится. Если человек обладает компетенцией, если выбирают человеку по компетентности, то очень быстро все будет изменяться.
Для вас же не секрет, что огромное количество и в Украине людей в свое время позаканчивали разные академии, в том числе гражданские, где-то получили звание. Берут молодого лейтенанта, ему сразу дают командовать взводом, а он ничего не знает. Или он уже где-то посидел и уже капитан, майор. Ну, толку?
Я когда сюда приехал, у меня не было никакого военного опыта. А из-за того, что я говорил по-английски, меня как раз к майору Дейву сразу и отправили. То есть он был тот единственный, кто был еще при белорусах. И остался со мной, когда были иностранцы другие.
В меня сразу вкладывали эти натовские натовские стандарты, как они есть. Он сразу вкладывал доктрину войны, как нужно мыслить и про то, что нужно мыслить стратегически. Даже если ты солдат, ты должен как минимум на два уровня выше понимать, что происходит. Если ты солдат, ты должен знать, что вообще делает взводный или ты не поймешь, для чего ты что-то выполняешь.
Он вкладывал в том числе и про звания. Он вкладывал про то, что ты учись, работай, старайся, а вот это все приложится, если ты наберешься ума.
– Вы получали знания практически на поле боя и от первоисточника. Но какая проблема с украинским паспортом, нет ли у вас желания получать украинское гражданство?
– Проблемы раньше были более серьезные. Сейчас приняли новый закон. После года службы можно уже получать паспорт. Все еще есть много бюрократической волокиты, это правда, я не стану это скрывать. Все-таки мы, как белорусы, входим в список стран-агрессоров, поэтому люди здесь сталкиваются с проблемами.
Например, когда я в "Хартию" поступил, надо было поменять себе банковский счет. Мы с одним офицером неделю потратили, чтобы ездить в ПриватБанк и пытаться сделать мне карточку, хотя я уже приехал с УБД, с опытом службы, с документами, с офицером. Там начинаются бесконечные проверки, карточки не даем, вы же белорусы.
Поэтому, конечно, сложности есть. Они не критичные. Наверное, если приложить большие усилия, я бы этот паспорт получил. Но тут я выбрал и подал документы просто на ПМЖ. Все-таки получение паспорта подразумевает большую ответственность. Ты связываешь себя окончательно с этой державой, ты подлежишь мобилизации.
Не то, чтобы я боялся войны, я и так добровольно на ней уже четвертый год. Но все-таки, я для себя избрал более усредненный пункт.
– Вы думаете, что вас могут еще раз мобилизовать?
– Это точно произойдет, потому что у нас есть примеры. Белорусское движение и полк Калиновского вырос из белорусов, которые приехали еще в 2014 году. Это ветераны АТО. Это еще тогда все началось. Были люди, приехавшие, в 14-м году, и воевавшие до конца 17-го, пока еще была активная фаза.
Эти люди получили паспорта. Как только они получили паспорта, они сразу же уравнялись и подлежат мобилизации. И отношение другое, и нельзя поменять место службы. Знаете, как сложно сейчас с переводами, людей везде не хватает. Так что тут я тоже не буду в розовых очках рассказывать, как все прекрасно. Есть трудности.
Допрос в СБУ: 5 часов на полиграфе
– Беларусь сейчас не является дружественным для Украины государством. Вы когда с белорусским паспортом приехали в Украину и сказали: "Я хочу идти в ВСУ", как вас проверяли? Это же должно СБУ этим заниматься, детектор лжи, правильно? Насколько это строго, как вы думаете?
– Устал я от этого, да. Сама по себе процедура малоприятная. Во-первых, СБУшники малоприятные люди. У них работа такая. Меня лично 5 часов мучили на полиграфе. Сижу, как здесь у вас, особо двигаться нельзя. И тебя мурыжат одними и теми же вопросами по 30 раз. Агент, не агент. Конечно, ты просто истощаешься ментально и морально за эти пять часов.
Проходит этот полиграф, а потом вызывают уже два проверяющих СБУшника. У них это стандартная картина: один плохой, второй хороший. Значит, один на меня наезжал, жестко прессовал: "Я все если узнаю, тебе конец, сгниешь на подвале, бла-бла-бла". Второй его всегда успокаивает: "Нет-нет, человек приехал помогать". Такая театральщина.
А я уже к тому моменту вымотан. Я в какой-то момент просто начал агрессировать на того злого. Говорю: "Слушай, что ты хочешь. Дай мне автомат, там посмотришь на чьей я стороне. Отправь меня вперед с оружием". На повышенных тонах была беседа. И тогда он такой: "Ладно, все". На следующий день мне сказали: "Все, все прошло".
– Страшновато было, что не разберутся и на подвал кинут?
– Я не знаю, у меня правда на моей стороне была. Я честно сюда ехал. Я о таком не задумывался, не знаю. Я приехал, оставил всю свою жизнь, оставил своих друзей, вынужден был проститься с родными, которых неизвестно увижу ли вообще.
Оставил работу, все оставил, взял рюкзак, туда трусы, носки, паспорт, 300 евро, в один конец. Я вообще думал, что меня месяца через два убьют уже на фронте. Поэтому меня чуть другие вопросы волновали.
Я не очень сильно сидел и боялся того, что они засунут на подвал. Как засунут, так и высунут.
ПТСР и психологические этапы на войне
– Владислав, вы сказали о том, что у вас ПТСР. Я перед собой вижу молодого человека улыбающегося с чувством юмора. Как вы этому противодействуете? Потому что другая сторона – это все-таки стрелковый бой, да? Это очень сложная история. Я видел ваши слова, это был 2022 год, из вашего первого боя, когда вы сказали, что у многих воинов есть такая романтика боя. Бой идет, ты стреляешь, кладешь штабелями врагов, они тоже стреляют. И это так увлекает, это такой драйв, но война, как вы тогда сказали, это действительно безысходность.
– Во многом да. Она не такая, как..
– Как на картинке, как в компьютере.
– Конечно.
– Эта безысходность, которую вы испытывали в 22-м году, вы что-то с этим сделали? Это как-то трансформировалось для себя? Или это ощущение до сих пор с вами?
– На момент нашей с вами беседы, я уже прошел очень много разных этапов. Были этапы воодушевления невероятного, они были в начале, когда мы ехали. Я на войну не сразу попал, а только в конце 22-го года смог приехать в Украину. Мы сидели и думали о том, что мы на войну не успеем. Сейчас вспоминаю, думаю, что смешно это все. Тогда были такие ощущения, потом были ощущения эйфории, потому что тогда же был контрнаступление, весна 23-го, лето, какие-то были надежды.
Потом наступила зима. Нас отправили в Купянск. Вот это тотальная Первая мировая, это траншейная война, где ты просто сидишь, одна бригада за другой сыпется, а мы их усиливаем. Сначала 32-я, потом 43-я, потом 4-я танковая без танков оставшаяся. Просто задница.
– А вы в ГУР тогда были?
– Да. Там сначала "Кракен" стоял, мы с "Кракеном" много работали на усилении, потом нас отправили, там такое было село Ягодное, чтоб как-то держать, чтоб до Купянска не добрались.
Там наступил этап, про который вы говорите, безысходность. Конца края нет, еле держимся, отступаем, люди гибнут. Потом как-то все-таки пересобрались, отправили нас в Харьков. В Харькове мы уже через границу даже ходили. Я впервые ступил на российскую территорию там.
– В Курской области?
– Нет, это было раньше еще. Белгородское шоссе идет в Харьков. И там погранпереход Гоптовка. Там у нас были бои. Мы заняли здание в серой зоне, удерживали его своей группой.
Помимо этого мы еще, сейчас уже время прошло, можно об этом говорить, я тогда там впервые смог ступить ногой именно уже на российскую территорию, через те минные поля пройти, по лесам походить, посмотреть, понаблюдать. Снова этап воодушевления. Вот оно, не так все страшно.
Потом нас отправили в открытые штурмовые действия, когда нужно было плацдарм выбивать из-под Харькова позапрошлым летом, где Липцы были, вот когда они пытались снова прорваться к Харькову. Тогда же и Хартия там сражалась, и Объединенные седьмой департамент "Артан", "Кракен" и международній легион.
Мы подготовились и вообще наступали, выбивали их. Там же были стрелковые бои, там мы брали пленных, там мы их окружали. Я, правда, там получил и ранение, и осколок, и контузии. Но факт остается фактом, что это были снова этапы воодушевления.
Потом нас отправили в Запорожье. Нас просто как пожарные команды постоянно перебрасывали. В Запорожье, к сожалению, понесли потери, погибли многие из командиров групп. Большие потери понес Легион, "Кракен" и "Артан" в одной очень тяжелейшей задаче. Снова период упадка.
После этого упадок дошел до такого уровня, что я уже просто разорвал контракт, потому что я отдал себе отчет в том, что я утратил боеспособность. Подводить людей, не дай Бог, это не серьезно как бы. Майор Дейв такого бы мне не простил. Надо быть честным перед самим собой: если ты боеспособен, ты боеспособен, если нет — встань и скажи.
Но потом я восстановился, начал службу в Национальной гвардии. Сейчас я уже вышел на такое плато, когда безысходности нет, есть рутина, сухая уверенность в том, что сколько бы не понадобилось времени, победа неизбежна.
Работа, старания какие-то, какие-то победы, какие-то неудачи. Это все часть жизни, тем более на войне.
– Синдрому посттравматического вы как-то сознательно противодействуете, проходит ли это? Вы берете берете какую паузу и полностью морально и ментально восстанавливаетесь?
– Это индивидуально у каждого человека в зависимости от темперамента и степени ПТСР. Потому что они бывают очень разные. Может быть такая легкая форма, которая есть у меня, плюс несколько не тяжелых контузий, которые, конечно, нарушили нейронные связи, но не критично.
Есть тяжелые формы ПТСР с тяжелыми контузиями, когда человек на биологическом уровне уже не может выполнять какие-то задания и адекватно действовать. У него уже начинаются кошмары.
У меня легкая форма. С ней лично я борюсь здоровым образом жизни, а также отдыхом. То есть нужно объективно брать себе перерывы, когда есть возможность. Я у вас нахожусь, потому что у меня есть сейчас возможность перерыва, когда я восстанавливаюсь.
Если восстанавливаться, стараться не злоупотреблять алкоголем, следить за питанием… За физической активностью я вынужден следить, потому что у меня такая специальность, что без этого никуда. С этим можно справляться, но главное, чтобы у тебя был смысл. Если у тебя нет смысла, ты не понимаешь для чего ты что-то делаешь, то конечно это все вторично.
Вооружения будущего – искусственный интеллект
– Вы сейчас с новыми технологиями работаете, искусственным интеллектом?
– Я вообще думаю, что наряду с вооружением, которое мы с вами обсуждали ранее, беспилотные катера, дроны, НРК мы не затрагивали, но все и так про это знают, мои надежды на роботов-пехотинцев, которые сохранят жизни людей, огромная часть вооружения будущего – это как раз искусственный интеллект.
Потому что искусственный интеллект невероятно силен может быть в планировании, поскольку способен производить огромный объем математических операций. А главное, что искусственный интеллект может брать под контроль управление новыми беспилотными средствами вооружения. Дрон — хорошо, но все равно, пока им управляет человек, нужно подготовить этого человека.
Один в FPV-шный экипаж — это все равно три человека. Это оператор, это сапер, командир. Ладно, могут иногда вдвоем справляться, но глобально надо, потому что друг друга нужно менять, дежурить. Это три человека на один экипаж чтоб поднимать FPV-дроны. А люди все равно выходят из строя, они гибнут, они болеют, они не могут сражаться вечно, их нужно готовить, и это долго.
Я очень верю вот в эту автоматизацию. Как когда-то революцией стали самонаводящиеся ракеты: выстрелил — забыл, сейчас отправил — забыл. Поэтому уже огромные средства сейчас вкладываются на Западе, как все следят за OpenAI, и в Украине. В свою очередь, Китай свою нейронную сеть развивает просто семимильными шагами, потому что понимает, что они могут заменить управление на поле боя и заменить людей, потому что ценность человеческой жизни растет. В Российской Федерации нет, но как бы в нормальных местах растет.
Людей мало, и их нужно долго готовить. Это бутылочное горлышко. Можно наклепать миллион дронов, но где найти миллион людей, чтобы они этими дронами управляли и на них летали? Но как только искусственный интеллект начнет все больше и больше заменять на этом уровне и начнет брать на тактическом уровне управление новыми видами вооружений, это изменит окончательно форму войны.
Это будет даже больше революции, чем то, что мы видели в конце Первой мировой. Это изменит все. Все то, что мы видели в 2022-2023 году и даже то, что мы видим сейчас, превратится в историю. Я на это надеюсь, потому что опять-таки все наивные пацифисты, они что хотят? Меньше смертей.
– Вы в детстве смотрели фильмы о "Терминаторе", "Матрице" и все остальное, да? У вас не возникает ощущения, что сейчас человечество тренирует все эти системы, а что будет дальше – большой вопросительный знак?
– Я не смотрю на искусственный интеллект как на искусственный интеллект, потому что интеллектом его сложно назвать. Это так в обиходе сейчас принято. Кто интересуется этим, понимает, что это очень сильно развитый калькулятор, компьютер.
Если мы говорим про интеллект в том понимании, которое мы думаем, как мыслим мы, он искусственным интеллектом не является. Говорить о том, что современная нейронная сеть возьмет и захватит мир, наверное, рановато.
Если даже такой вариант рассматривать, то работают же над протоколами безопасности, наверное.
Будущее Украины и Беларуси
– Владислав, немножко и вашу личную жизнь узнаю. Вы сказали такую фразу о том, что в 18 лет бегали за девушками очень активно. У вас есть девушка, жена, любимая?
– Девушка есть. Уже несколько лет вместе.
– Она вас поддерживает.
– Да, очень сильно. Она из Харькова, поэтому отлично все понимает. Человеку, живущему в Харькове, не надо объяснять, что происходит вокруг.
– Какой вы видите в будущем свою родную Беларусь и Украину, за которую вы сражаетесь?
– Свободными и независимыми государствами с работающей правовой системой, где гражданские права человека защищены, где есть сменяемость власти, где человек чувствует себя безопасно. Безопасно на улице, безопасно с правовой точки зрения. И, к сожалению, сильными армиями, потому что добро должно быть с кулаками. Сильными независимыми государствами.
