Большой ошибкой было бы считать, что авторитет и влияние той или иной страны на международной арене определяются только измеряемыми показателями типа уровня ВВП или размера оборонного бюджета. Даже фактическое наличие такого актива как ядерное оружие не является достаточным аргументом, если нет веры в то, что страна действительно готова будет его применить.
На самом деле, любое большое государство имеет не только материальные ресурсы, но и определенный запас того, что можно назвать сакральным капиталом — веру других в его силу, устойчивость, компетентность, решительность и способность доводить свои угрозы до конца. Именно поэтому иногда страна может быть объективно сильнее, чем кажется, а иногда значительно слабее, чем ее привыкли считать.
Лучше всего, по-моему, в современной популярной культуре эту концепцию изображает сериал «Американские боги» Нила Геймана. Это история о том, как вера создает реальность, а общество постоянно меняет объекты своей веры. В мире Геймана боги существуют и получают силу не просто потому, что они боги. Люди вкладывают в них страх, любовь, внимание, время и жертвы — и это делает их сильными. Когда люди перестают верить в старых богов и начинают поклоняться новым, старики постепенно ослабевают и в конце концов исчезают.
Причем Гейман очень точно показывает, что новые боги не обязательно должны победить стариков в прямом противостоянии. Старые боги просто перестают быть нужными. Люди больше не приносят им жертвы, не обращаются к ним за помощью, не думают о них и не боятся их так, как прежде. Их физическое присутствие может никуда не исчезнуть, но политическая и символическая сила уже исчерпана.
Если перенести эту логику из мифологии на международную политику, становится понятно, почему военная и экономическая мощь государства не всегда равна его реальному влиянию.
Америка на протяжении десятилетий была не просто сильнейшим государством Запада. Она была своеобразным политическим богом.
Вера в то, что американский президент в случае необходимости пойдет до конца, была не менее важна, чем количество американских авианосцев. Вера в то, что если Вашингтон пообещал защитить союзника, он это сделает, была частью самой системы американских альянсов. Вера в то, что американская разведка знает больше всех, что американская финансовая система способна наказать любого нарушителя правил, а американская армия может при необходимости прийти практически куда угодно, создавала вокруг США ауру почти неограниченного могущества.
Именно здесь проходит принципиальная граница между материальной и сакральной силой.
«США могут это сделать» – это оценка военного или экономического потенциала.
"Если США действительно захотят это сделать, они это сделают" - это уже политическая вера.
Десятилетиями именно вторая конструкция являлась фундаментом американского влияния.
Подобный механизм мы очень хорошо увидели на примере России после 24 февраля 2022 года. В преддверии полномасштабного вторжения мнение о том, что если Россия нападет, то Украина не устоит, было доминирующим. И это касается не только некомпетентных западных аналитиков, которые якобы не способны были постичь силу и мощь казацкого духа. Так думало огромное количество самих украинцев.
Сейчас мы смеемся над «Киевом за три дня», но тогда такой сценарий казался пугающе реалистичным, поскольку российская армия на протяжении десятилетий обрастала мифами о своей непобедимости, огромных резервах, безжалостности, способности воевать бесконечно долго и готовности переступать любые моральные ограничения.
А затем начали гореть российские колонны под Киевом, были сорваны попытки высадки десанта, украинские военные потопили «Москву», российская армия была вынуждена покинуть Киевскую область, а затем Харьков и Херсон.
Россия от этого не перестала быть великим военным государством. Она не потеряла ядерный арсенал, миллионную армию или огромный военно-промышленный потенциал. Но произошло несколько иное: сломалась вера в ее всемогущество.
История знает и другие примеры того, как подобная утрата веры изменяет международную систему гораздо быстрее, чем реальное сокращение материальных ресурсов государства.
Одним из самых ярких является Суэцкий кризис 1956 года.
В то время Великобритания уже была ядерным государством, постоянным членом Совета Безопасности ООН, имела мощный флот, армию, глобальные военные базы и огромную сеть бывших колоний и союзников. Формально перед нами все еще было одно из великих держав мира, совсем недавно победившее во Второй мировой войне.
Когда египетский президент Гамаль Абдель Насер национализировал Суэцкий канал, Лондон решил, что у него достаточно силы, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией. Британия вместе с Францией и Израилем приступила к военной операции против Египта, рассчитывая фактически поставить Насера на место. Но Соединенные Штаты не поддержали операцию и, напротив, начали оказывать давление на Лондон и Париж, требуя прекращения боевых действий. Под американским и международным давлением британские и французские войска были вынуждены покинуть Египет.
Для самой Британии это стало гораздо большим унижением, чем просто неудачная военная операция. В Вашингтоне уже тогда говорили о том, что Суэцкий кризис создал на Ближнем Востоке вакуум силы из-за потери престижа Британии и Франции. В американских документах того времени британская операция прямо рассматривалась как событие, способное ускорить превращение Великобритании в государство второго уровня.
И это особенно показательно, потому что Великобритания не потеряла свою армию после Суэца, не потеряла флот и не перестала быть ядерным государством. Но мир увидел предел ее возможностей.
Ранее британский вопрос звучал примерно так: "Что сделает Британия?"
После Суэца все чаще возникало другое: "А что Британия вообще может сделать без согласия Америки?"
Это была погибель английского имперского бога.
Империя продолжала существовать еще многие годы, но вера в ее неограниченную самостоятельность уже исчезла. А вместе с ней началась совсем другая система международных отношений, в которой Соединенные Штаты постепенно взяли на себя роль главного западного государства.
Именно поэтому сегодняшняя ситуация с США настолько интересна.
Проблема Америки состоит не в том, что она вдруг стала слабой державой. Это было бы слишком простым объяснением. Американская экономика остается одной из крупнейших в мире, доллар — центральным элементом глобальной финансовой системы, американские технологические компании определяют огромную часть мировой цифровой экономики, а американские вооруженные силы до сих пор имеют возможности, которых нет ни в одном отдельном государстве.
Проблема состоит в другом, мир постепенно стал сомневаться не в американской силе как таковой, а в американской готовности превращать эту силу в политический результат.
Это гораздо опаснее.
Потому что материальную силу можно сосчитать, а доверие — нет.
В 2026 году Pew Research Center опросил более 42 тысяч человек в 36 странах. Только 35% опрошенных за пределами США считали, что Соединенные Штаты способствуют миру и стабильности в мире, в то время как 63% придерживались противоположного мнения. В ряде союзных Вашингтона стран падение было особенно резким: в Швеции доля тех, кто считал США фактором глобальной стабильности, сократилась с 64% в 2023 году до 23% в 2026 году. В Канаде доля тех, кто считает США надежным партнером, за этот же период сократилась с 83 до 35%.
Это уже не вопрос рейтинга конкретного президента.
Речь идет о более фундаментальном изменении восприятия.
Десятилетиями союзники США исходили из предположения, что американское присутствие является константой. Они могли спорить с Вашингтоном, критиковать американскую политику, требовать от США большего или меньшего вмешательства, но базовое предположение оставалось неизменным: если ситуация станет достаточно опасной, Америка все равно придет.
Теперь это предположение перестает быть очевидным.
И именно здесь Дональд Трамп является не столько причиной процесса, сколько его катализатором.
Американская репутация начала терять блеск задолго до его второго президентства. Ирак, Афганистан, кризис доверия к американской разведке после истории с оружием массового поражения, неспособность превращать военное преимущество в стабильный политический результат, финансовый кризис 2008 года, постепенный подъем Китая и растущая конкуренция за влияние в Глобальном Юге годами откалывали куски от американцев.
Но Трамп сделал этот процесс гораздо более заметным, поскольку начал вслух задавать вопросы, которые ранее американская внешняя политика пыталась не задавать: почему США должны защищать Европу, почему американский налогоплательщик должен финансировать союзников, почему Вашингтон должен тратить ресурсы на Украину и почему Америка вообще должна оставаться глобальным арбитром.
Для внутренней американской политики это вполне оптимальные вопросы. Для американской системы глобального влияния они оказывают почти разрушительный эффект.
Империя существует не только благодаря тому, что она может заставить других делать то, что ей нужно. Она существует еще и благодаря тому, что другие считают ее присутствие необходимым.
Именно поэтому главный вопрос для европейских союзников сегодня звучит уже не «могут ли США защитить нас?». Вопрос звучит гораздо неприятнее: «Захотят ли они это делать тогда, когда нам это потребуется?»
А это уже вопрос веры.
Примечательно, что Европа начала готовиться именно к такому сценарию. После нескольких лет войны в Украине европейские государства существенно увеличили оборонные расходы, начали создавать собственные производственные возможности и все активнее говорят о необходимости способности действовать независимо от американской военной поддержки. На саммите НАТО в Анкаре в 2026 году союзники отдельно зафиксировали необходимость большей ответственности Европы и Канады за оборону Североатлантического союза.
Именно так работает смерть сакрального авторитета. Не нужно, чтобы все вдруг объявили тебя врагом. Достаточно, чтобы люди перестали считать тебя незаменимым.
В «Американских богах» старые боги проигрывают не потому, что новые боги оказываются сильнее в прямом столкновении. Они проигрывают потому, что меняется человеческое внимание. Люди перестают приносить старым богам жертвы, перестают обращаться к ним за помощью и начинают вкладывать свою веру в другие силы.
С американской гегемонией происходит нечто подобное.
В течение десятилетий мир приносил Америке огромное количество политических жертв. Союзники соглашались на американское лидерство, строили свои армии под американские стандарты, интегрировали свои экономики в систему, центром которой был американский рынок, а целые поколения политиков строили внешнюю политику на предположении, что американское присутствие постоянно.
Даже противники США в значительной степени строили свою политику вокруг Америки.
Теперь все больше государств думают не о том, как приспособиться к американскому миру, а о том, как уменьшить свою зависимость от него.
Китай строит альтернативные экономические и технологические связи, Европа пытается получить большую оборонную автономию, Индия все увереннее проводит собственную многовекторную политику, Турция превратила балансировку между разными центрами силы в отдельную политическую технологию, а государства Глобального Юга получили гораздо больше возможностей торговаться между Вашингтоном, Пеликом.
Это уже не тот мир, где существует один безусловный центр тяготения. Возможно, именно это и есть настоящая смерть американского бога — не тогда, когда Америка становится слабой, а когда мир перестает автоматически верить, что она сделает то, чего от нее ожидают.
И вопроса теперь не столько в том, кто придет на его место — Китай, Европа или какая-то новая конфигурация государств, сколько в том, появится ли вообще новый бог. Ведь в «Американских богах» старых богов не обязательно заменяет один новый всемогущий бог, на их место приходит целый пантеон сил, конкурирующих за человеческое внимание. Возможно, примерно это как раз сейчас происходит и с международной политикой — мир постепенно возвращается к политическому политеизму, где нет одного центра, способного единолично определять правила игры.
Для Украины это значит гораздо больше, чем просто необходимость диверсифицировать внешнюю политику. Нам придется окончательно отказаться от психологии зависимости, при которой безопасность страны строится вокруг ожидания, что в критический момент придет кто-нибудь посильнее и решит нашу проблему. В 2022 году мы увидели, как может умереть миф о чужом всемогуществе.
Теперь должны сделать из этого правильный вывод и для себя, что ни один Вашингтон, Брюссель или другой центр силы не может быть нашей единственной страховкой. Если мир действительно входит в эпоху политического политеизма, то Украина должна перестать быть объектом чужой веры и чужих гарантий и сама стать силой, с которой другие вынуждены считаться. Не искать нового бога, а стать государством, способным пережить смерть старых богов.
