Петр Кузик – украинский политик, командир батальона "Свобода" бригады наступления "Рубеж", подполковник Национальной гвардии Украины.
В интервью "Апострофу" он рассказал о разорванном украинском обществе до войны, пророссийских силах в Верховной Раде, срыве мобилизации в Украине и уникальной способности украинцев к восстановлению.
– Господин Петр, я хочу с вами говорить не только о тактической ситуации на фронте, но и о том, какой мы видим, какой мы сделаем Украину. По вашему мнению, что было не так в конструкции довоенной Украины?
– Спасибо за ваше внимание к военным. Спасибо за предоставленную возможность и важность поднятой темы. Вопрос, который сейчас вы подняли, он же глобальный. Здесь можно выделить, а что было конкретно правильно сделано, так как что было не так, можно перечислять часами.
Самое главное, если в видении нынешней трагедии войны не так было – это разорванное общество, не соборная Украина. Разорванное общество по разным признакам: по языковому в первую очередь, по религиозному, по политическим предпочтениям, а политики спекулировали на этом, особенно промосковские, откровенно нагоняли эту историю их политтехнологи.
Обществу, увлекшись этим противостоянием, охотно позволили возненавидеть друг друга. Тем самым дали воспользоваться и эти политики, нагнетавшие эту историю, завели за ручку кровавую войну.
Мне кажется, большинство людей на Донбассе, если бы знали, чем это закончится, если бы знали, какие у них сейчас будут проблемы просто с жизнью, они бы более толерантны к политическим изменениям.
Я в свое время ездил, – тетя умерла, – как раз в село на границе с Венгрией, Закарпатье. Был там разговор с этническими венграми. Я там дважды был в жизни, познакомился. Вот первый раз маленьким, когда Чернобыль взорвался, поехал туда, с ними там познакомился. Второй раз приехал, оказалось, что мы помним друг друга. У меня был интересный разговор.
Во-первых, когда я приехал в село, то председатель сельсовета снял венгерский флаг с сельсовета и нацепил украинский. Это так, ремарка. А второе, я спрашивал их, вы же венгры, как ваше настроение? Хотите ли вы объединение этих территорий с Венгрией или у вас проукраинское настроение? Они сказали очень мудрую фразу, что да, мы венгры, мы патриоты Венгрии, но сейчас мы большие патриоты Украины, потому что все эти настроения могли бы привести к войне между Венгрией и Украиной, а они этого точно не хотят ценой даже присоединения, разъединения.
Поэтому они готовы и хотят жить в современной развитой Украине, иметь проезд в Венгрию со всеми их льготами. То есть нынешние ужасы войны быстро отрезвили их от этого, а накатывались они очень серьезно, там серьезные средства вкладывались в развитие сепаратизма. Просто реалии, ужасы нынешние отрезвили большинство тех, кто хотел, скажем так, политических изменений. То есть это очень важно.
Если бы мы осознавали, мы, я имею в виду украинское общество, мне так кажется, причинно-следственные связи к чему это может привести, то, пожалуй, относились бы более радикально к тем политикам, которые откровенно вели сюда оккупацию, не верили бы им, люди территориально, где они там были, послали бы их далеко-далеко или как минимум им бы не доверяли.
Почему? Потому что четвертый год идет война, я еще с АТО участвую и соответственно этот Донбасс украинский объездил как никогда раньше. Я был заложником достаточно серьезных предубеждений, потому что на Донбассе я был проездом, в детстве на соревнования приезжал и несколько раз на книжные выставки и все. Я был заложником стереотипов, что Донбасс – терриконы, шахты, шахтеры с тяжелым бытом и честным трудовым характером и так далее.
Но на самом деле это Украина. Здесь красивейшая природа, здесь многообразие природы, в первую очередь, многообразие людей с их предпочтениями, преимущественно украиноязычные села, русскоязычные города, это понятно, особенно промышленные, но буквально в нескольких километрах от этого города села все или почти все украинские.
Более того, я здесь встречал села переселенцев, лемков. Занимали рубежи обороны, смотрим – греко-католические иконы на востоке Украины. Обнаружили, что это село еще при Сталине, когда были массовые переселения, были выселены, и они там организовали свою церковь, там даже остававшиеся местные жители имели диалект похожий. Были школы, где преподавали значительные украинские деятели, музей Стуса в школе был, музей вышиванки, это я о разных говорю.
То есть Украина имела все шансы состояться как монолитное соборное государство, и это был единственный фактор, который не дал бы произойти попытке оккупации, попытке уничтожения Украины.
Поскольку подрывная работа агентуры врага, а этих политиков агентуры часто даже использовали в темную, то есть большинство из них не осознавали, что они делали, но были и осознавшие отбросы. Десятилетиями шла серьезная работа подрыва национального единства, что стало залогом вторжения.
Другие факторы нужно откровенно признавать, у нас во времена Кучмы и Януковича назначались граждане России на министерские оборонные должности. У нас силовые блоки – от полиции до спецслужб – нашпигованы были по всей вертикали откровенной российской агентурой и гражданами России, которые работали собственно на уничтожение украинской армии, обороноспособности украинских спецслужб. То, что сейчас украинские силовые структуры имеют потенциал для борьбы – это провидение Господне, чудо.
И традиционная коррупция с искаженной информацией. Некоторым деятелям, возможно, история отведет хорошее место, они обокрали средства, выделяемые на развал Украины. Они не все использовали по прямому назначению, частично по российским традициям разворовывали. Это, если шутить. На самом деле, то, что Украина получила шанс выжить в этой масакре, это действительно чудо Господне.
По данным разных аналитических заведений, спецслужб и западных, и наших, вторжение готовилось от двух десятков лет. Вот представьте, мы что-то планировали, выбирали, ссорились на Майданах, в телеэфирах, мечтали о европейской Украине, а подло, коварно враг год за годом подтачивал нашу обороноспособность, изучал наши слабые стороны, изучал, откуда лучше заехать, чтобы убивать больше людей, куда бить бомбами.
То есть готовились они серьезно и просчитались в двух вещах. В развале Украины и вторая роковая ошибка для черта Путина – это то, что он напал на украинцев. Этого делать нельзя, если бы ему давали выжимки из реальной истории, а не искажено, как там много псевдоисториков работает, он знал бы, что на Украину и украинцев нападать нельзя, потому что в любом состоянии, даже в ослабленном состоянии, это будет фатальная ошибка для нападающего. Так как-то провидение складывается, что украинцы уничтожают империи.
– Я вас слушаю и думаю о том, что мы действительно рожали, выращивали детей, а враг готовился их убивать. Я когда-то делал аналитику, что Путин практически сразу с начала 2000-х начал готовиться к войне с Украиной.
Господин Петр, у нас общество и сейчас вроде бы не монолитное. Я понимаю, что в условиях демократии не может существовать монолита, но даже вот те, кто тянул сюда русский мир, по крайней мере, обломки, остаются даже в Верховной Раде. Я услышал вашу полушутку, что они здесь разворовали деньги, которые выделялись на уничтожение Украины, как вы к этому относитесь? Остались ли это такие проукраинские силы, которые мимикрировали под Россию, или как-то иначе? Как с этим дальше жить и на все это смотреть?
– Ни в коем случае, вы прекрасный вопрос задали. Я искренне благодарю вас за него.
Что делать с пророссийской агентурой, приведшей сюда бойню, войну, все рыла их в крови украинских детей и украинских защитников. Это пророссийская партия, представленная в парламенте. Это их агентура, которая частично сбежала, а частично делает вид, что ничего не происходит. Почему они сейчас здесь находятся? Есть ответы на эти вопросы.
Это говорит о слабости и уязвимости власти, которой нужны их голоса для голосования, для выживания, для удержания этой власти. Первое. Второе – это возможные гарантии кулисных переговоров, потому что, ну, там показательно, как в Discovery посадили персону такую как Шуфрич, сейчас его выпустили. Ухудшится ли качество его жизни или, возможно, ему придет повестка и он мобилизуется? Давайте подумаем, и ответ мы точно узнаем.
Или Бойко хоть одна повестка пришла? Нет. Я повторяюсь, это черти, которые привели сюда войну, которые в крови детей из разбомбленного Охматдета, крови защитников. Идет ужасная война, которую завела сюда агентура России. Власти их используют для решения своих конъюнктурных вопросов и в том числе для того, чтобы удержаться у власти.
Это последствия того, что мы с вами говорили – немонолитность общества, это последствия балансировки между желаниями общества, между политическими выгодами и политическими обещаниями, электоральными предпочтениями.
Плюс добавьте к этому какие-то кулуарные договоренности, потому что не может так в воюющей стране… Представьте себе, чтобы страна периода Второй мировой войны – СССР, где была бы целая фракция прогерманская, которая бы до этого десятки лет восхваляла Гитлера и так далее, и они заседали бы в парламенте. Это невозможно.
У нас это возможно, потому что, во-первых, это говорит и о слабости власти, и об ошибках власти, и об ослаблении и раздробленности и так далее. Что с этим делать? Очевидно, что-то с этим делать – работать, не совершать ошибок и наконец начать воевать, а не заниматься политикой.
Я сейчас не хочу углубляться в критику власти, это нужно время от времени говорить, но в условиях жестокой войны нужно баланс понимать, потому что в первую очередь в иерархии угроз и в иерархии приоритетов Украина превыше всего.
Объективно во всех этих табличках иерархии самое главное – чтобы был шанс у украинских детей жить в мирной, счастливой стране или упрощенно – чтобы был шанс пожить украинским детям. Это отрицает вся это русская сволочь, которая отрицает украинское бытие.
Политическая история может кому-то нравиться, кому-то не нравиться, но выходят они с иконами на этих маршах и так далее. Где-то на показ они достают томики Достоевского, пропагандистских [авторов] и так далее. В ряду с другими иконами – иконы царя и Путина достают, но ракеты они пускают по мирным украинским жилым домам, убивают они на самом деле.
Надо понимать, что у нас эта фракция, эти коллаборанты – нетронуты, потому что им дали гарантии не украинские военные, а украинские власти. Не трогают их украинские власти. Почему? Это уже очевидно.
Снова мы приходим к тому, что мы ослаблены своим не единством. Снова мы приходим к тому, что враждебные ИПСО, враждебные системы влияния, в том числе информационного, и другие спецоперации могут иметь основания. Снова полезные идиоты, или за деньги, берут оружие – стреляют в украинских деятелей, украинских патриотов, украинских военных, всех, кто мешает московскому миру.
– Знаете, прямая аналогия, представить прогитлеровскую партию или фракцию в Советском Союзе во время войны или в Великобритании.
– Или в Великобритании в парламенте.
– Там были прогерманские силы, но только до начала войны.
– И в Британии был Черчилль.
– Но перед ним был Чемберлен. Вспомним, да?
– Да, тоже фигура, которая вошла в историю не с хорошей стороны, вы правы.
Это и говорит о том, что ошибки совершали все, и в том числе нация с 700-летним стажем парламентаризма и демократии. Это хорошее замечание.
– ОПЗЖ запрещена официально, но ее обломки рассыпались по парламенту и продолжают там заседать и голосовать за законы. Как вы сказали, это чтобы иметь какой-то канал на случай чего-то, о чем-то договариваться.
Если, скажем, сейчас представить себе ситуацию, вышедший на свободу Нестор Шуфрич просто исчезнет из Украины, уедет за границу. К сожалению, мы с вами фиксируем, что во многих эпизодах наша граница остается, извините, дырявой. Если Шуфрич окажется за границей, кто-то будет за это отвечать, как вы думаете?
– Нет, не будет отвечать. Почему Шуфрич вышел? И почему именно сейчас?
– Там закончились, кажется, два года содержания в СИЗО.
– Верите ли вы, что у нас настолько беспристрастны и независимы суды, что они реально в соответствии с законом все привели так: "Ой, мы ничего поделать не можем".
То есть куча патриотов сидит сейчас за надуманными сроками, или люди, не угодные властям, подвергаются этому давлению. Окей, я обещал не критиковать власть.
Мне кажется, что это результат каких-то договоренностей и обещаний, о которых мы узнаем впоследствии, к сожалению. Как можно упускать явного врага Украины во время войны живым?
– Наблюдая за действиями политиков во время войны, какое у вас впечатление складывается? Как эту систему надо было бы изменить, если бы она действительно была приспособлена к условиям, к сожалению, большой войны, а часто у нас даже забывают, что у нас война идет с 2014 года.
– Мы не сделали то, что сделала Россия в это сложное для них тоже время. Они перестроили всю страну на военные рельсы.
Это говорит о том, что они реально хотят победить не на выборах у себя, там Путин, нечего решать, а они хотят победить в этой войне и создать задуманное.
Единственная преграда для них – это ярость украинцев, ярость украинской пехоты, ярость украинских волонтеров, ярость украинского общества, которое терпеливо сносит все эти проблемы. Все расчеты московитов на то, что общество поднимется, не имея электричества или какие-нибудь солдатские комитеты начнут [что-то], не выдерживая тяжести этой войны, проваливаются. Вот в этом-то причина.
Я могу ошибаться, потому что я всего-навсего человек, ограниченный рубежом батальонной обороны, то есть я сижу в этих берлогах, как медведь в зимней спячке, время от времени, когда есть интернет через старлинк, могу делать какой-то анализ, когда есть время.
Но мне кажется, что украинцы, если говорить о топ-менеджменте, принимающих решения, власть наша хочет выиграть следующие выборы в Украине, любые – президентские, парламентские. А ставки намного выше, ставки – будет ли вообще существовать украинская нация и украинское государство как таковое.
У нас вопрос должен задаваться… Если бы был лидер масштаба национального лидера, фигуры…
– Вы задумались. Видимо, Черчилля снова хотели вспомнить.
– Не хотел повторяться. Пусть это будет Черчилль, пусть это будет кто-то из отцов-основателей Соединенных Штатов, пусть это будет украинец периода и масштаба Хмельницкого. Пусть это будет Ли Куан Ю в свое время.
Я понимаю, что в отношении территории геополитики и временных промежутков каждый из них имел свою специфику и не все подойдут как калька на эту, но я говорю о масштабе и о тектонических изменениях, о видении руководителя на будущее. Когда лидер страны не хочет стать миллиардером и не хочет стать следующим президентом во второй раз, не хочет стать депутатом во второй раз в парламенте, получить сладкую должность, наворовать и убежать.
Когда он хочет за результат своей деятельности иметь суперглобальную цель, мощную украинскую соборную державу, богатую и так далее. Как в свое время сказал духовник Хмельницкому, что думай об Украине, – он же начинал со своих обид, – сказал, что так, как с тобой поступают, поступают со всей Украиной, ты думай не о своем, а об Украине. И фигура растет до масштабных событий, помыслов.
Возможно, этот лидер где-то сейчас бродит по пехотным позициям или наоборот где-то в гражданской жизни по бомбоубежищам. Я не знаю, но верю, что он придет. Нет, мы выработаем это видение украинцев вместе, а кто-то масштабный, честный, благородный сможет его реализовать. Так будет правильнее сказать.
Возвращаясь к нашему противостоянию, к коллаборантам, которые сидят и дальше гадят Украине, возможно, не столько напрямую. Это наша сила – в терпении, в уважительном отношении друг к другу – и наша слабость одновременно.
Сейчас я командир, больше времени провожу на командном пункте, а когда начинали, то несколько лет я был с пацанами на позициях. Когда мы брали пленника, пока у него в руках оружие, я не опускал с него оружие, я его не пускал из прицела. Поверьте, если бы кто-нибудь рыпнулся в мою сторону или в сторону моего парня, я бы вообще ни секунды не думал, что с ним делать, был бы уничтожен оккупант.
Так и было на самом деле, но здесь мы заложники слабости некоторых людей, принимающих решения, что этих трогать нельзя. Эти устроили огромную беду, но они нужны власти. Там впоследствии окажется, поверьте… Я помню ситуацию времен АТО, был период, когда военные, защищавшие Украину, были большим злом для власти, чем коллаборанты, которые тянули Украину в бездну. Это реалии украинской политики.
– Вы вспомнили Ли Куана Ю. Я думаю, что во многих сознаниях это образ очень сильного реформатора, который силовым методом построил Сингапур.
– Полурепрессивный.
– Полурепрессивный, но я обратил внимание, что одним из первых решений Ли Куана Ю было формирование армии Сингапура. Казалось бы, маленькая державочка, по сути, это город-порт. Ли Куан Ю начал формировать боевые батальоны, потому что сказал: "Нас разорвут, какое бы мы чудо здесь не построили, и государства не будет". То есть военная компонента была первой, реформы уже потом шли. А ведь мы с вами помним, как системно разоружали Украину.
– Абсолютно. Вот я продолжу ваш пассаж по Сингапуру, потому что он невероятно полезен и правильный. Представьте себе момент создания силового блока этого государства – это вектор и такой посыл всем вокруг, что мы будем защищаться. Они создают свои батальоны обороны.
С одной стороны над ними нависает расширяющийся Китай, в те годы не так давно они оккупировали Тибет. Они – гегемон. Наши политики говорили бы: "Да вы что, тихо, не думайте раздражать этого соседа".
С другой стороны, Филиппины, которые четко сказали: "Это наша территория, мы будем вас захватывать", этнически там "филиппиноговорящие" люди, это все наше и так далее. По проблемам – тотальный дефицит, столь тотальный, что дефицит не только горючего, а вода в дефиците. Но в первую очередь они начали с фактора безопасности и в принципе у них все получилось.
– Этот сигнал послали соседям сразу, потому что новые батальоны провели военный парад. Это был сигнал, что мы будем обороняться.
Скажите, украинцы для себя заключили, что будущее Украины – это максимально милитаризованная нация?
– К сожалению, нет, мне кажется. Я здесь не могу за всех украинцев расписываться, но мне кажется, что большинство украинцев хочет, чтобы война закончилась и они, к сожалению, думают, что будет так, как до войны, что вернется довоенная жизнь и будет беззаботная жизнь.
Мне кажется, военные поняли, что мир изменился коренным образом, сломались правовые международные системы. На первый план сейчас вышло право сильного, посмотрите, что делает Россия, посмотрите, что делают Соединенные Штаты.
Тот, у кого будет хоть какая-нибудь сила, будет субъектным. Тот, у кого не будет этой силы, кто будет заражен пацифистическими настроениями, тот будет лишен субъектности, то есть будет отдан на волю более сильного соседа.
Нам не повезло, потому что у нас сосед деградирован крайне, причем заражен идеями уничтожения украинского народа, поэтому у нас два варианта: либо стать сильными и дать отпор, ну либо отдаться на волю бурятов, калмыков, дагестанцев, тех, кто называет себя чеченцами, то есть представителей русского мира.
Они уже показали, что они хотят сделать. Ирпень, Буча, Гостомель – это яркая вывеска русского мира, реклама их возможностей, мощностей того, что они просветительского принесли сюда.
Может, кто-то забыл, я повторю, они ограбили настолько, что дошли до того, что реально скручивали унитазы и все, что было белого цвета, все, чего не было у них. Грузили стиральные машинки, но это малейшее зло, что они там делали. Они расстреливали детей на руках вместе с мамой, они расстреливали всех, кто попадался им под руку.
Так случилось, что мы, как пехотный батальон, тогда одни из первых освободили Ирпень, Бучу, Гостомель, потому что работали комплексно артиллерия, спецслужбы, другие подразделения, на всех днях. Так случилось, что мы первыми ногами до границ дошли, как пехота.
Меня поразили расстрелянные украинцы – дед с бидончиком за водой ехал на велосипеде, мама с ребенком на руках в голову застрелены. Я понимаю, что это не созвучные вещи, но мне… Я еще бойцам сказал, был такой большой, хороший дом. Перед воротами мешок с кормом и большая черная собака тоже застрелена. Я говорю, смотрите, он мог убежать, потому что взрывами заборы повалены были, но он до конца не пускал в дом, он охранял свой дом, что его вынуждены были застрелить.
Вот вам русский мир, который хочет прийти сюда, то есть у нас вариантов нет. Они уже дедеградированы к тому, что этот черт может выстрелить в женщину, в ребенка. Это самый низкий уровень деградации. О чем мы говорим, когда целенаправленно ракету целят в детскую больницу, высокоточное оружие. Еще какие-то иллюзии есть относительно намерений? Я не знаю, как их назвать. Называю чертами, потому что это действительно так и есть. Здесь не мистика, я называю вещи своими именами. Их захватила нечистая сила и, к сожалению, они с радостью поддаются этим настроениям.
К примеру, Соединенные Штаты, это безумие, но провели спецоперацию в Венесуэле. Они цивилизованно оставляют там маневр. Понятно, что какие-то ресурсы, то есть для чего они сделали. Они не уничтожают местное население, они не насаждают… Я не говорю, что это лучшая оккупация, но она более цивилизованная, потому что российская оккупация несет смерть, голод, страдание, ограбление, мародерство и убийство.
Если там еще есть какие-то варианты для населения, хотя это недопустимо и отвратительно, но тем, кто не хочет воевать, остается шанс жить и продлить жизнь. Здесь нам не оставили выбора, у нас нет люфта. Настроения относительно некоторой пацификации, а они велики, это результат того, что мы проиграли информационную войну. Слава "Единому марафону", который должен отражать эти атаки, который очень профессионально работает, наверное.
У нас, вспомните, когда началось вторжение, были очереди в военкоматы. Сейчас у нас люди избегают всех этих историй. ТЦК – величайший враг. Там тоже есть ошибки и тоже там подыгрывают врагу, но в основном это результат вражеской пропаганды, на которую мы все повелись.
Кто бы что ни говорил, по статистике из десяти сообщений о преступлениях ТЦК – восемь сгенерированных Российской Федерацией. Надо отдать должное, что там есть обыски и там миллионы – это тоже наживающиеся, мародерящие деграданты, с ними надо по законам военного времени. Тоже нужно признавать свои ошибки. Также следует признавать, что деграданты частично и в ТЦК работают, которые помогли вместе со всеми канализировать порыв к защите Украины.
– Вы, возможно, видели, что возглавлявший украинскую военную разведку Кирилл Буданов возглавляет сейчас офис президента, первое его совещание было именно после того, как исправлять ошибки в мобилизации. Вот чтобы вы посоветовали как человек военный?
– Срыв мобилизации – это часть войны России против Украины и это очень серьезно влияет на боеспособность подразделений, потому что без ротации и замены украинские военные очень истощены.
Война страшна и сейчас желающих идти добровольно уже, мягко говоря, не так много, если не сказать прямо. Последствия этого состоят в первопричинах. Первопричины состоят в несправедливости мобилизации. Второе – в условиях службы, которые нужно пересмотреть. Я и о конечных сроках, и о денежном обеспечении, и о прикрытиях пехотинца, и об увеличении факторов безопасности для пехоты. Там целый комплекс, от охоты на вражескую артиллерию и вражеских пилотов, к расположению и новому подходу к удерживанию позиций и вообще что такое позиция.
Самый первый фактор – это справедливость. Не может украинец, который, скажем, колеблется, идти, не идти, пришлют повестку, я пойду или, может, где-то пропетляю, смотреть, как приближенные к власти не идут, прекрасно себя чувствуют. Как, извините, официанты в Киеве в дорогих ресторанах, куда ходят парламентарии, забронированы. Это нездоровая ситуация. Когда персональный повар или фитнес-тренер какого-нибудь должностного лица забронирован. Не может быть такого.
Если мобилизации будут подлежать генпрокуроры, не все, 30%, ротационный период. Полиция Украины тоже ротационный период, по 25-30%, немного, но они помогут. Это люди с подготовкой более-менее. Чиновники, госслужащие всех без исключения рангов, тоже 30%. И так далее.
Когда будет подход, что невозможно купить себе отсрочку или покупка этой отсрочки будет легализована и обложена налогом, что тоже возможно, я не знаю, можно рассматривать, но тогда это будет законно.
Когда пойдут люди из Кабмина, когда пойдут люди из "Квартала" на войну, когда пойдут люди приближенные к власти, к силовым структурам, когда реально пойдут участники Миндичгейта искупить свою вину перед украинской нацией в пехоту, как почетная обязанность воспринимая это, тогда и простой украинец тоже. я. Раз вся нация поднялась в защиту, я тоже часть этой нации.
По состоянию на сегодняшний день велик, в том числе коррупционный разрыв и разрыв ментальный. Один из украинцев сидит и думает: "Этот не идет, этот забронированный, этот пропетлял, этот купил, этот просто того, что он кум". Как говорят представители элиты, не люблю это слово, потому что элиты в Украине не существует, но они себя называют элитой. Говорят: "Что я туда пойду, я не создан для войны, меня сразу убьют". Если ты это в прямом эфире говоришь, почему украинец должен идти?
Когда-то в начале, мы еще Зайцево обороняли, малоизвестные для журналистов события, но ожесточенные бои там были, были рукопашные бои в окопах. Один из генеральчиков говорил: "Удержать позиции любой ценой". Я ему говорю: "Любая цена – это какая? Для тебя любой ценой – это словосочетание, а для пехоты – это его жизнь". Причем мы удержали эти позиции, выполнили приказ, геройский батальон, молодцы, похлопали по плечу. Через три недели другому зашедшему подразделению дали приказ отойти. И надо было так мучиться?
Надо, конечно, вгрызаться и отстаивать украинскую землю, но мне кажется, если будет справедливость, то это превратится из приговора в почетный долг и честь быть защитником этой страны.
– Кстати, если это не военная тайна, насколько горячо на вашем участке фронта?
– Мы сейчас работаем на Покровском направлении. Традиционно здесь тяжело работать, потому что у врага есть какие-то дедлайны, я так понимаю. Они подходят к концу и сейчас враг бросает в штурм очень большую мощь. Каждый день штурмы по несколько раз, часто механизированные, бронированные, постоянно маленькие группки пытаются инфильтрироваться. Поэтому достаточно горячее, высокое противостояние.
Если вам интересна статистика, в день расходы до 100 FPV-дронов на нашем участке. Это говорит о том, что примерно 100 целей у нас плюс-минус на нашем участке батальонного рубежа обороны. Это не говоря об артиллерийских расходах, минометных, тяжелых, это только по FPV-дронам.
– Что касается обеспечения, 100 FPV-дронов в сутки… Я понимаю, что на войне всегда всего не хватает, но какая нужна критическая поддержка?
– Преимущественно это сейчас дроны, это дозорные дроны, термальные дроны, потому что зимний период, темное время увеличился и в темное время мы обнаруживаем врага термальным дроном, да и днем, когда в кусты залезет, то по тепловым сигнатурам выискиваем. То есть это термальные дроны, дозорные, FPV-дроны. И дроны, несущие сбросы, это уже специфические дроны.
В основном стараемся работать, если есть чем, обнаруживать врага раньше времени, и не допускать, чтобы он сближался с нашими пехотными позициями, уничтожать его в определенной киллзоне, не допускаем к нашим позициям.
То есть, есть определенная зона, условно, от его окопа до нашего он должен пройти. Это я очень упрощенно говорю. В этой зоне мы должны его уничтожить, потому что если он сближается, соответственно, уже должен пехотинец вступать в бой, а это повышение рисков. Пехоты у нас очень мало, и ее нужно очень беречь, поэтому мы стараемся не допускать этих историй.
Враг постоянно тоже своими дронами обнаруживает наши позиции, пытается своей артой уничтожить так же, как и мы. Постоянно мы минируем. Здесь история противостояния непростая, хотя и на нашем участке, благодаря звездам, провидению, у нас неплохая история. Мы нормально крушим врага и у нас есть обеспечение.
Мы всегда поддерживаем наших соседей справа и слева. Была история на днях, очередной штурм, размотали штурмовую группу, последний недобиток уже ранен. Поскольку работало три или четыре подразделения, на одного недобитка, который уже без ноги куда-то полз умереть, взлетело три-четыре дрона.
У меня такая аналогия была, говорю: "Медведь пришел и взбудоражил улей злых пчел". Аннигиляция произошла, но это перерасход, это не хорошо. Когда еще происходило сражение, первая волна поразила и сразу вылетает вторая волна. Пока эта вторая волна долетела, из живых целей был только этот недобиток.
То есть и такие ситуации, когда у нас на фронте не просто паритет, а мы преобладаем в дроновой составляющей, но в общем ситуация очень непростая, потому что враг преобладает в арте, враг преобладает в живой силе, враг преобладает в броне и на большинстве участков фронта враг преобладает в дронах.
Есть подразделения, которые имеют классное обеспечение, и нам грех жаловаться, откровенно скажу, так немного легче на тех участках фронта. Там, где нет такого обеспечения, конечно, гораздо труднее.
– Есть ответ на вопрос, как выходить из этой позиционной войны? Если я не ошибаюсь, бывший главком Залужный назвал это позиционной войной, в отличие от маневровой, которая была на первых этапах вторжения.
– Сейчас я не вижу. Можно много классных формул, упоминать о классиках военной тактики. Залужный Кляузевица любит цитировать. Там действительно много разумных мыслей, но дело в том, чтобы сейчас переходить на маневровую войну, в первую очередь нужны люди. Не люблю, когда говорят человеческий ресурс, люди – подготовленные, мотивированные, чтобы широко противодействовать, идти в контратаку, контрнаступление.
Это не просто люди, надо понимать, что будут человеческие потери серьезные. У нас сейчас столь плотное противостояние, что у нас мин не хватает. Вот мы сегодня заминировали, идет вражеская группа, бах, взорвались. Они туда же посылают вторую и третью группу наловленных где-то малоценных воинов для них.
– Они этими бойцами разминируют, да?
– Так точно, так точно. А уже после того, как произошло разминирование в этой зоне, они еще там попрессуют артой, чтобы наверняка, потом уже идут реальные штурмовики.
В таком противостоянии у нас не всегда хватает… У меня недостаток мин. Мне нужно минировать столько-то надцать участков, через которые они проникают. У меня и дронов не хватает, потому что я не пошлю туда сапера, чтобы его вражеские дроны обнаружили и убили. Мы это делаем нашими дронами, они своими, они сбивают наши дроны. Здесь уже на 50% война дронов идет.
Соответственно, мне не хватает мин, мне не хватает дронов, мне не хватает БК. Я уж не говорю о БК для артиллерии. Бывают казусы, приезжают классные пушки дальнобойные, которые могут стрелять на 40 км. А заряды к ним приезжают на 15 км. Это приветствие тем, кто занимается закупкой. Это ошибка или работа на Россию, или коррупция, или мародерство, или все вместе взятое. Бывают и такие моменты.
- Это важно, господин подполковник, вы как-то на это реагируете? Генштаб об этом получает информацию?
– Конечно, что реагируем. Поверьте, я уже персона нон грата для большинства уважаемых погонов этой страны, потому что, к сожалению, у нас же любят, когда пехота говорит: "О, господин генерал, вы большой, всеобъемлющий, мудрый стратег, и только благодаря вам эта страна еще стоит".
Но вы представьте себе, пехотинец, которого трамбует вражеская арта без контрбатарейной борьбы, который видел такое за время этой войны, что он доброго может сказать? Он ничего хорошего сказать не может. Он говорит так, как есть, что не хватает пополнения, нет ротации, не хватает прикрытия. Это данность этой войны.
Это, может быть, комплекс, я бы не сказал, что это последствия того, что нас разваливали. В том числе и комплекс непутевых действий управления. Такова данность войны. Виноватых искать сейчас, возможно, нужно, но не нам, это не мой уровень.
– Я понимаю, но тогда выходит, чтобы не вызывать какой-то гнев, вы должны молчать, если получаете не то, что нужно?
– Я не могу молчать, поэтому перепадает мне, перепадает моим прямым командирам. Я помню, был комбриг у меня Бухало, сейчас его уже сняли. Я думаю, что я его не подставлю. Он приходит и говорит: "Петр, на совещании ты поругался и в каком-то эфире ты неприятно о власти отозвался. Мне так прилетело из-за тебя". Я ему говорю: "Командир, скажи, что ты мне выговор дал".
А он иссечен, боевой, едва выжил, ранение имел реальное, вояка. Он так посмотрел на меня. Это мой командир бригады, у меня нет панибратских с ним отношений. Но он впервые на меня так посмотрел и говорит: "За кого ты меня принимаешь?". Он обиделся. Не потому, что он меня прикрыл, а потому что он одной крови с нами.
У меня были разные командиры. У меня были откровенные "контрацептивы", но были и такие, которых снимали за то, что они не хотели убивать людей. Это уже другая история.
– Что, по вашему мнению, нужно делать с поправкой поставок? С теми, кто снабжает все, что нужно фронту сейчас?
– Нетерпимость к мародерству, а это мародерство на войне. Это чисто соучастие в убийстве украинских защитников. Неотвратимость наказания. Вот был недавно какой топскандал? Миндич, да? Он будет наказан?
– Не думаю. Как вы мне о Шуфриче сказали, что нет, вот никто не будет.
– Так, как и вся эта публика, все шапито, которое вокруг было. Просто я беру самый мощный скандал. Они сядут в украинскую тюрьму? Если они сядут, то следующие задумаются.
Давайте вспомним скандал с поставляемыми некачественными минами. Это уже год прошел или больше. Кто-то понес наказание? Я думаю нет.
Полгода назад или сколько был скандал с хищением на дронах. Я точно знаю, никто из них не понес наказание и не сядет. Почему? Потому что они приближены к этой власти. Когда политическая власть изменится, они по своей приспособленческой сущности станут неотъемлемыми помощниками нового режима и тоже не будут сидеть и тоже будут заниматься такими историями.
Как у нас есть принципы непрерывности властных структур, так и, к сожалению, сохраняются очень тесные принципы беспринципности и ошибочности попадания во власть.
Возвращаемся к тому, что мы с вами наработали механизм, что во власть нужно идти, чтобы попасть в историю, а идут, чтобы натырить и сбежать.
– Как нам страну создавать дальше, в том числе во время войны, когда такая карусель происходит? Выборами можно изменить ситуацию?
– Можно. Я разговаривал с Андреем Миленко. Я был такой пессимист, говорю, что вот сейчас, фактами бомблю. Он мне сказал классную вещь, которая меня вдохновила. Говорит: "Петр, украинцы – нация уникальная, способная возрождаться. Им дать небольшой промежуток времени и они восстановятся". Привел пример: после страшного Голодомора нация смогла восстановиться, хотя многие народы при таких ужасных тектонических ударах по ним, исчезали.
Украинцы смогли восстановиться. Я не говорю, что это классно, это ужасная трагедия. Но у нас уникальная способность, что при всех проблемах, мы можем создавать себе кучу проблем, это уже отдельная тема, но мы воспроизведемся. Мы победим все это болото, всю эту мишуру.
Да, у нас стаж независимого бытия – десятки лет. Опыт государствостроения, не борьба за государственность, десятки лет. И снова мы еще в фазе, когда мы отстаиваем право на существование, потому что нам отрицают его. Сначала было, что вы малороссы, вы никакие не украинцы, вы поляки, вы австро-венгры. Мы постоянно находились в борьбе за право существовать украинцами. Почему это важно?
Вот пример Израиля. Народ Израиля страдал и угрожаем ровно до тех пор, пока они не получили свое государство. Как только у них стало государство, бесспорно они отвоевали свое право на существование. Теперь попытайтесь отрицать это право. Я думаю, что несколько часов, и вы будете уничтожены. Мне хотелось бы так думать.
Это то, что я изучал до войны, все эти государственные истории, государственно-установочные истории. То же и с украинцами. Нам нужно добыть в борьбе право на существование, а дальше уже от нас зависит яркое, беззаботное существование наших детей.
О чем я мечтаю? У меня три дочери, поверьте, что мечтаю, чтобы они жили в своей стране, в счастливой, богатой стране и не знали, что такое война. Хотя благодаря русским ублюдкам они сейчас ночуют в подвалах и бомбоубежищах время от времени, то есть они уже дети войны. Представьте, кстати, какое это страшное выражение, что большинство всех детей, которые сейчас в Украине есть, это будут дети со статусом дети войны.
