Олег Ширяев – командир 225-го отдельного штурмового полка ВСУ, Герой Украины, ветеран АТО. Во время полномасштабного вторжения России в Украину прошел путь от рядового бойца до командира полка.
В интервью "Апострофу" он рассказал, как относится к требованию Украине выйти из Донецкой и Луганской областей, как оценивает нового министра обороны, как его полк работает с новоприбывшими и относится к СЗЧ, а также о цели, которую должны разделять все украинцы.
– Увидел новость, которую обнародовало издание Financial Times о том, что США готовы помогать в дальнейшем Украине, если Украина выведет войска из Донецкой и Луганской областей. Белый дом сразу опроверг эту новость, но мы с вами видим этот дискурс в информационном пространстве.
Понимаю, что вы человек военный, вы будете выполнять приказы политического руководства. Помимо того, что вы думаете о такого рода требованиях к Украине?
– Так и есть. Я человек военный, мы выполняем приказы. Мое сугубо субъективное мнение: я не понимаю, как можно бросить людей в Краматорске, в Славянске, отождествляющих себя с Украиной, с нашим государством.
Я довольно много времени повоевал на Донецком направлении, Луганском направлении. Мне жалко это население и жалко, что могут быть к нам такие требования. Я думаю, их невозможно выполнить.
Мне бы не хотелось, чтобы наше военно-политическое руководство попалось на такой выбор.
С военной точки зрения это тоже неправильно, потому что у нас есть там достаточно серьезные укрепления, большая агломерация и воевать еще можно долго.
К примеру, Франция во время Второй мировой была полностью оккупирована нацистской Германией, но с помощью союзников вернула свою территорию. Вернули та же Польша и многие другие страны.
– То есть союзники не требовали от Франции, чтобы она отдала часть своей территории.
– Я хорошо знаю историю Второй мировой и не помню там таких требований. Это неправильно. Лучше бы партнеры помогли нам победить.
Может ли Украина сама победить? Да, может, но с помощью цивилизованного Запада. Европа, Великобритания и Соединенные Штаты должны помогать дальше.
Я всегда говорю, что Америка никогда не изменит свое отношение к Российской Федерации. Никогда. Я уверен, что Америка всегда будет нам помогать тем или иным путем.
Я не думаю, что наше военно-политическое руководство не сможет выиграть этот политический дискурс. Владимир Зеленский опытный человек в политике. Другой, честно говоря, уже спекся бы… Поэтому, я думаю, он сможет найти выход из этой ситуации.
– Господин майор, если говорить о нападении России на Украину в 2014 году, это уже почти два срока Второй мировой войны, это может означать, что мы должны быть готовы и к третьему сроку? В таком случае, где нам брать ресурсы? Где нам брать силы? Где нам брать людей наконец? Вам, как командиру полка, эта проблема, я думаю, хорошо известна.
– Да. К сожалению, хорошо эту проблему знаю. Она достаточно остро стоит сейчас.
У меня есть надежда, связанная с приходом в Министерство обороны нового министра. Изучаю, что он говорит и что пытается вводить, какие амбициозные цели перед собой ставит.
У нас нет другого пути, чем сражаться, понимаете? Сдающийся отдает себя на милость победителя. Это ничем хорошим не кончится для нас как нации, как государства.
Я думаю, что мы должны бороться и внедрять больше дроновых компонентов в войсках. Это существенная составляющая современной войны, где у нас и противника есть уникальный опыт. К сожалению, противник пытается нас догонять, а в некоторых вопросах и опережать. Дроновая компонента достаточно серьезна.
Плюс мы должны изменить некоторые, скажем так, стратегические подходы. Например, убийство командующего какой-то армией "x" Российской Федерации существенно не повлияет на ситуацию в поле боя. Толкают войну командиры тактического звена. Это командиры батальонов и командиры рот, находящиеся на поле боя.
– Вы ведь, кстати, захватывали вражеский командный пункт?
– Не один захватывал и имел на тот момент уникальные документы – карты с расположением подразделений, точными координатами артиллерии и минирования. В тот момент в этих операциях мы имели успех и уничтожали командиров тактического звена при штурмовых действиях.
Я хочу сказать, если мы будем уничтожать командиров тактического звена вместе с их дроновой компонентой, то есть наносить удары, уничтожать все, что связано с дронами, именно это принесет успех на поле боя.
Сейчас противник использует те же методы, которые используем мы. Это обрезка нашей логистики, дистанционное минирование, сопровождение своих групп, проводящих инфильтрацию в межпозиционное пространство наших войск.
– Эти проникновения маленькими штурмовыми группами?
– Проникновение для того, чтобы либо накопиться, либо провести какую-то работу на путях логистики, то есть осуществить засады, сделать невозможным подвоз воды, пищи, боеприпасов, топлива, зарядок и так далее.
– Диверсионные действия, да?
– Именно так, диверсионные действия, но понимаете, это делают обычные солдаты, и это все сопровождается дронами, а иногда там прямо на карте, – они используют программу Альпина, – прорисовывают маршруты. Иногда по одному, иногда группами, малыми группами два-три военнослужащих противника совершают проникновение.
Что это дает? Во-первых, эффект паники, потому что не все наши подразделения могут стойко держаться, когда есть противник в тылу. То есть проводить антидиверсионную работу, производить зачистку.
На что мы можем опираться, когда производим такие зачистки? Мы опираемся на пеленгацию, на выявление этих групп и отправку туда наших групп с целью блокирования и последующего проведения там ударно-поисковых действий и уничтожения противника.
- Господин Олег, а вот этот эпизод, когда москали показали захваченный украинский командный пункт на Запорожье, по вашему мнению, как командира полка, это было следствием того, о чем вы сейчас говорите, паники?
– К тому, что произошло в Гуляйполе, на Запорожском направлении, привели другие вещи. Я достаточно хорошо помню этот момент и стоящие там подразделения с нашей стороны.
Это была 102-я бригада ТРО, которая отошла с позиции из-за низкого морального настроя, к сожалению, из-за того, что не доработали их командиры. То есть, они не мои подчиненные и мне трудно комментировать и подобрать слова, как это называется. Я достаточно ясно могу выразиться на этот счет, но я считаю это некорректным. Поэтому я просто скажу коротко, что они отошли, обнажив определенный участок фронта.
Это досадно, потому что там остались другие, которым вошли в тыл. Это были и мои солдаты. Нам пришлось воевать вкруговую, выставлять новые рубежи и так далее.
К чему ведет такое поведение, несанкционированный уход с позиции? Согласно боевому уставу, маневр на уход разрешается только с разрешения старшего начальника. У них такого разрешения не было, я уверен, что приводило к дружескому огню и так далее на поле боя.
Это достаточно серьезно, потому что только через взаимодействие можно узнать, что происходит в том или ином подразделении, в данном случае смежном подразделении, стоящем у тебя под боком. Я уверен, что отошедшие с позиции солдаты не осознавали последствий, а их командиры недоработали и не рассказали им именно о последствиях, которые могут быть.
Там, где кто-то не может стоять стойко и непоколебимо, появляемся мы и работаем над тем, чтобы стабилизировать ситуацию.
– То есть полк бросают в те места, где…
– Не бросают, мне не нравится слово бросают.
– Направляют.
– Направляют, мы получаем задачу. В боевом распоряжении два предложения, которые мы должны осуществить, какие координаты и так далее.
Далее я должен эту задачу раскрыть своим подчиненным и подчиненные должны туда отбыть, провести рекогносцировку, подготовку. Иногда это провести довольно трудно, потому что ситуация требует немедленного вмешательства и решения трудных вопросов.
– Вы командир штурмового полка. Вот само название предполагает, что это люди, идущие на штурм, рискуют…
– Эти люди рискуют самым ценным – своей жизнью.
– Своей жизнью. Какие у вас потери? Я имею в виду не количественные, а если говорить по сравнению с другими подразделениями.
– Есть, конечно, статистика. Я ее постоянно сравниваю с теми подразделениями, в помощь которым мы приходим. Если есть паника и подразделения снимаются с направления, они несут большие потери, чем мы несем при ведении штурмовых действий.
– Это результат подготовки?
– Это результат дисциплины и результат того, что мы контролируем процесс и заходим на направление, контролируем каждую штурмовую группу. У нас есть первое – связь, второе – доставка на позиции тем или иным способом провизии, боеприпасов, медикаментов и так далее. Мы обеспечиваем это разными способами.
Главное – это понимание задачи, оценка, принятие решения. Одни убегают и несут потери из-за того, что, простите, они дураки, бросили своих солдат на произвол судьбы. А мы заходим спасать ситуацию.
Все понимают, что спасать ситуацию всегда достаточно тяжело. Мы бы не несли потери, которые имеем, если бы некоторые другие работали со своим личным составом. Такая вот ситуация.
– Здесь же огромный момент психологический, вот к вам приходят люди, скажите откровенно, они в шоке, что они оказались в штурмовом подразделении? Я понимаю, что часть идет сознательно, но ведь не все идут сознательно. Могли оказаться в артиллерии, в авиации, в других подразделениях. Здесь им говорят: "Вы штурмовики".
Как командир полка, вы выходите к этим людям, смотрите им в глаза, что вы им говорите? Или вы их успокаиваете, или вы им что-нибудь объясняете? Как вы к ним обращаетесь? Как командир: "Сынки, вы здесь, мы воюем", или воины. Людей сначала, мне кажется, нужно успокоить?
– Вы правы. Мы должны действительно встретить личный состав и он должен адаптироваться, осознать, куда он попал. Я всегда ориентирую, что легко не будет, но они не должны пугаться того, что сейчас они проходят службу в штурмовом подразделении.
На самом деле сейчас все подразделения выполняют примерно одни и те же задачи. Некоторые подразделения более боеспособны из-за обучаемости личного состава, из-за того, что определенный промежуток времени мы росли эволюционным путем и у нас команда единомышленников постоянно увеличивается.
Мы отличаемся от других подразделений тем, что довольно многие стали офицерами из рядового и сержантского состава.
– Вы из рядового бойца стали командиром полка, да?
– Да, я из рядового стал офицером, получил первоначальное офицерское звание, потом уже получил военное образование и продолжаю учиться. Так же весь наш руководящий состав, потому что у нас немного кадровых офицеров.
Они есть, конечно, мы получаем пополнение в том числе из военных вузов. Привлекаем их в службу, они управляют и взводами, и ротами, становятся командирами батальонов. Мы двигаемся по команде и растем командой.
В первую очередь отбираем людей по их способностям. В штате штурмового батальона есть рота ударных беспилотных авиационных комплексов. Даже если весь штат забит, а мы понимаем, что у человека есть способности, то создаем внештатные экипажи беспилотников, Mavic, FPV, тяжелые бомберы, НРК и так далее. В этом нет проблемы.
Главное – это найти способность человека. Человек может быть хорошим водителем и при создании определенных условий может выполнять задачи на бронетехнике. Если ее обварить довольно хорошо и плотно, чем мы занимаемся. Этот опыт я перенял у Первого штурмового полка. Они серьезные ребята, командир недавно получил звание Героя Украины. Они поделились опытом, как они обшивают технику.
– То есть вы это делаете в своей мастерской, да? Техника приходит к вам?
– Да, есть ремонтно-восстановительный батальон, занимающийся именно этими делами. На технику, которая приходит с завода, мы добавляем РЕБ, ту обварку, которая будет работать и от дистанционного минирования.
– Но согласитесь, вы получаете полуфабрикат. Вот я, возможно, ошибаюсь, но и РЕБ, и обварка уже должна прийти в войска.
– Место, время, обстоятельства. Человек, производящий и продающий технику, я не знаю, может, не заинтересован, может, не имеет опыта использования этой техники в боевых действиях. Мы дорабатываем технику сами, да.
– У нас, у журналистов, недавно была встреча с новым министром обороны Михаилом Федоровым. Я у него спросил по поводу поставки в войска, потому что много нареканий с фронта и люди, вы сейчас это подтвердили, своими руками все это дорабатывают. На мой взгляд, так не должно быть.
На что министр сказал, что, конечно, нужно разбираться с системой закупок, как это происходит и почему есть люди, почему-то заинтересованные поставить на фронт полуфабрикат.
Насколько я понял, он говорит о том, что килзона должна быть по максимуму насыщена роботизированными, автоматизированными и беспилотными системами. Это не просто сделать, конечно, и это постепенно, но чтобы присутствие человека постоянно уменьшалось в этой килзоне. Грубо говоря, чтобы и вашу штурмовую работу больше делали работы.
Что вы думаете, как это реально? Что нам нужно сделать, чтобы победить врага в этом компоненте, понимая, что россияне тоже развиваются и у них есть поддержка со стороны Китая и Северной Кореи?
– Михаил Федоров действительно прав. Это достаточно серьезные вещи и, конечно, мы должны так и двигаться. Вы правильно отметили, что постепенно, я полностью согласен с этим.
Мы сейчас бьем на стратегическом уровне, например военно-промышленный комплекс противника, нефтебазы, логистику. Это верно. Это должно остаться. Это первое.
Второе, теми же средствами, которые имеют серьезный вес, например, от 50 кг боевой части, мы должны найти на это средства и бить по переднему краю, по пилотам противника и по командным пунктам противника.
Вы даже не представляете, какое количество КАБов, авиаударов по пилотам нашего подразделения наносит противник в сутки. Бывает до 30 ударов в полосу.
Я уверен, что каждый командир подразделения, воюющий и имеющий боевой опыт, подтвердит, что если противник обнаруживает наших пилотов, он пытается их просто стереть с лица земли.
– И враг целенаправленно охотится за экипажами.
– Конечно, если он выбивает наших дронщиков, разведчиков и ударные дроны, ему легче продвигаться. Конечно, если мы будем делать то же самое, нам будет гораздо легче продвигаться.
На всех операциях, где мы заставали противника врасплох, то есть был достаточно сильно выражен эффект внезапности, противник, если даже ожидал нас, не успел совершить правильные маневры, то есть подкрепить направления, где мы работаем.
У нас получалось зайти, продвинуться, уничтожить противника, закрепиться, занять тот или иной населенный пункт. Затем мы всегда упираемся в одну и ту же историю: противник начинает подтягивать самые эффективные подразделения сил беспилотных систем.
– А они понимают, что работают против вас, да?
– Они понимают и подтягивают лучших, например, "Рубикон" и так далее.
У противника тоже есть достаточно серьезные подразделения БПЛА. Начинается то, что я называю операция "нервотрепка". Начинают наносить удары по логистике, становится все труднее передвигаться.
Конечно, мы пытаемся находить выходы из этой ситуации: либо погодные условия, либо группы разминирования по ходящим маршрутам отстреливают тех ждунов, которых кидает противник на маршрутах. На каждое действие есть противодействие, но это все время.
– Я знаю, что профессиональные военные и вы в том числе никогда не недооценивают врага, верно? Вы изучаете Россию по-своему. У нас здесь есть целые институты, враждебную страну изучающие. Вы изучаете по портрету воюющих против вас, против вашего подразделения.
Более того, вы несколько раз переходили государственную границу Украины. Была ли такая история?
– Была, да.
– Что там внутри России происходит на уровне вашего представления о враге, о населении, которое встречали украинские войска в Курской области, например? Насколько Россия готова и дальше вести столь изнурительную войну?
– Я думаю, Россию со временем ждут серьезные социально-политические потрясения. Это закономерно, потому что история двигается по спирали, и у них будет новый виток этой спирали.
Проявляться это будет в том, что у малых народов России, имеющих долю в федеративном образовании, будет просыпаться сознание. Они будут уважать свой язык, свою культуру, религию и так далее. Это уже действительно происходит.
– Но это очень долгий процесс.
– Это долгий процесс, но в современном мире все может взорваться быстро. Бац, и спичка запылала.
Я думаю, это одна из причин, почему Путин не хочет останавливать войну, потому что понимает, что его ждет война уже внутри. Путин плохо кончит.
– Вам приходилось слышать, что россияне в процессе этой войны уже стерли, так сказать, первый основной состав своей армии? Или скелет они сохранили?
– 100% они его стерли. Всех боевых контрактников они стерли.
Все, что выжило и заняло звенья управления тактического уровня, оперативного в некоторых подразделениях – это умеющие воевать люди с уникальным боевым опытом. Это факт.
Как они работают с личным составом? Мы пленили военнослужащих противника, которые рассказывали, что у них курс базовой подготовки длился две недели. Некоторые говорили, что курс подготовки длился два месяца. То есть бывает разное. Различные подразделения по-разному готовят.
Наверное, есть разные требования, постановка задач и так далее. Недооценивать их нельзя, боевой опыт их командиры имеют, руководить войсками они умеют. Бараны, управляемые львом, всегда победят львов, управляемых бараном.
– Какое наиболее боеспособное вражеское подразделение, с которым вы воевали?
– Это несколько подразделений. Конечно, "Вагнер", когда он существовал, во времена Пригожина. Дальше они расползлись по войскам. Мы достаточно много встречались с бывшими вагнеровцами по всей армии.
Они были по крайней мере в 810 морской пехоте, они были и в мотострелковых подразделениях, и в десантных подразделениях. "Вагнер" – это дисциплина, достаточно хорошая подготовка. У них есть определенный командный дух, они держатся своими группами.
- Интересно, враги пытались на вас выходить, а как на командира полка?
– Они меня постоянно атакуют медийно.
– То есть они вас знают?
– Знают, постоянно придумывают обо мне те или иные истории, подогревают их. Иногда наша желтая пресса некоторая подхватывает. Да, конечно, они меня хорошо знают. Я уверен.
– Вы так спокойно на все реагируете, даже говорите там, где хотели бы что-нибудь крепкое сказать: "Это было бы некорректно". Кроме того, что вы военный, вы спортсмен. У вас какая-то психологическая система подготовки, да? Потому что мы говорим об очень непростых делах, командовать штурмовым полком и, соответственно, заряжать людей и как-то их успокаивать. Это нужно, чтобы была какая-нибудь собственная система, чтобы держать себя постоянно в форме?
– Это, знаете, как образ жизни. Я не считаю это какой-нибудь системой. Это, наверное, те догматы, которые я придерживаюсь и внедряю на окружающих.
Относительно психологической подготовки некоторые моменты, конечно, мы даем нашим солдатам. У нас работает группа психологов.
Вы понимаете, контроль – это основная функция управления. Как человек, управляющий подразделением, я должен контролировать, потому что я отвечаю и за боевую подготовку, и за выполнение задач. Конечно, задачи бывают разной, скажем так, сложности.
Я считаю некорректным, когда офицеры выносят свои задачи на публику, комментируют. Я этого делать не буду, потому что мы все приносили присягу, в том числе выполнять приказы. Они ведь не рождаются на пустом месте.
Конечно, мы несем потери, как и любое подразделение, не только штурмовое. Те, кто пытается сказать, что мы мясные подразделения или какие-то мясные командиры и так далее… Наверное, людям, которые это говорят, просто выгодно так говорить, или просто есть стереотип. Это выгодно нашему противнику, прежде всего, потому что мы воюющая страна.
Я отношусь к критике достаточно спокойно. Я стараюсь всегда выделять главное, чтобы принять правильное решение и прийти к нужной цели. Далее постепенно разбиваю задачу на несколько этапов и выполняю ее.
То же касается подготовки, это и моральная составляющая. Конечно, новоприбывшие должны видеть командира. Мы параллельно сражаемся, но надо выделить время пообщаться со мной, как с командиром полка. Я провожу встречи с военнослужащими.
Далее, конечно, уже работают командиры подразделений, то есть батальонов, отдельные роты, в которые попадают те или иные военнослужащие в зависимости от своего таланта. Дальше уже этапы подготовки: базовый курс и затем обучение по специальности.
– Все это вы проводите уже в подразделении после проведения БЗВП?
– Мы и БЗВП сами проводим.
– Вам приходилось ставить боевую задачу с пониманием, что вряд ли люди вернутся назад? Я знаю командиров, страдающих после этого. Выстраивается ли так операция, что шанс остаться в живых остается?
– Всегда есть шанс остаться в живых. Всегда.
– Но он может быть минимальным?
– Задачи батальонов – работать на тактическом уровне. Те средства, которые есть у меня, как у командира полка – разведывательные и ударные, то есть батальон и артиллерийский дивизион плюс разведка – я должен применять и работать на оперативную глубину.
Мне нужно подразделения так развить и приготовить, чтобы батальон сам выполнял задачи на тактическом уровне, а именно мог смотреть перед собой, сопровождать свои группы, сопровождать выполнение задачи, сопровождать артиллерию батальонного уровня, сопровождать поддержку на технике, зачищать инфильтрированного противника и так далее. Это очень сложно, и такие комбаты у меня есть.
У меня есть комбаты-герои Украины, реально достойно выполняющие задачи с минимальными потерями. Конечно, нельзя всех равнять под одни стандарты.
– Я понимаю. Вы сами формируете эти стандарты или это стандарты стран НАТО?
– Я вел к тому, что я должен своими средствами работать на оперативную глубину (т.е. не допустить, чтобы противник доходил до моих подразделений), поражал пилотов, артиллерию противника, командные пункты. Это в идеальной составляющей.
Но не идеальная составляющая – это ты заходишь на любое направление, а там стоит подразделение-смежник – не обязательно ТРО, это может быть отдельный механизированный, любая сухопутка и так далее – и у этого подразделения на бригаду, например, две-три трансляции, два-три FPV на бригаду.
– Это крайне мало.
– Это крайне мало.
– Для сравнения, у вас сколько?
– Давайте так, чтобы я не говорил конкретику, но у меня больше. Поэтому мы туда смотрим и пытаемся помочь. Я не говорю, что мы – аксиома, что мы пришли и все. Это далеко не так. Это достаточно трудный процесс, чтобы стабилизировать ситуацию.
Во-первых, там, где ты стоишь, происходит ад. Ад еще происходит у соседа, где я должен помочь. Ибо если я ему не помогу, его прорвут, мне противник войдет во фланг и будет заходить мне в тыл, отрезая, трепать нервы.
Я сам люблю это делать, поэтому лучше, чтобы ни у кого не сыпалось и создать условия для того, чтобы мы зашли и делали нервы противнику. Помните пословицу: война – херня, главное – маневр. Оно, в принципе, к этому и сводится.
– К подготовке по сути дела, да?
– К подготовке и к возможности правильно… Когда закрываешься и от противника, и от соседа, потому что он предоставляет лживую информацию о работе своего подразделения, о состоянии, положении и так далее…
Не бывает так, что населенный пункт, даже небольшой в одну улицу протяженностью в километр, держится двумя позициями. Это невозможно, извините. Это я чисто вам говорю из практики.
– А командиры, которые передают ложную информацию, отдают себе отчет, что своих подставляют при этом? Я понимаю, что им это приятно для отчетности в Генштабе.
– Они не отдают себе отчет, потому что за это отсутствует ответственность. Банальная вещь, ответственность. Все, точка.
Если бы он сознавал, что за это, например, в тюрьму сядет...
- Вы же с ними встречаетесь при определенных обстоятельствах и, очевидно, не говорите: "Спасибо тебе, побратим".
– Да, я не хотел бы об этом рассказывать. Бывает разное, но мы не переходим предел.
– Я хочу уточнить, базовую военную подготовку вы с нуля в полку проводите?
– С нуля. Да, есть распределение, когда в соответствии с распределением мы получаем людей из учебных центров, но для меня лучше – я всегда это говорю и главнокомандующему – когда я провожу базовую военную подготовку сам.
Я тогда понимаю, что это за люди. Я понимаю, что от них ждать. Командиры с ними знакомы, и когда люди проходят базовую военную подготовку, они друг с другом пережили и понимают, что Вася так выглядит, а так выглядит Коля из второй роты и так далее. Они будут на поле боя понимать, с кем они работают.
Смотрите логику. Получили людей из БЗВП из учебного центра "х". Они приехали, их выдернули и распылили по подразделениям. Бывает, они из разных вообще рот. Они попадают в разные подразделения, распределяются соответственно по подразделениям полка и все. Человек не знает того человека, который с ним работает.
Благодарю Бога, что сейчас есть адаптационный период. Эти 14 дней, когда мы должны их держать у себя, и они должны адаптироваться к нашему подразделению. Мы стараемся продлить этот срок, чтобы человек прошел нашу подготовку. Таких людей сейчас меньше, мы в основном рекрутируем достаточно много сами.
– Здесь мы с вами возвращаемся к тому, как нужно убедить человека идти в штурмовое подразделение. То, что называется самопроизвольное оставление части, для вас является серьезной проблемой?
– Нет, это для нас не проблема. Такие, в принципе, случаи есть. Мне они не нравятся. Мне вообще не нравятся все, кто самовольно покинул какую-либо воинскую часть.
Я понимаю, что могут быть проблемы разного характера и это все индивидуальные ситуации, но, простите, сейчас идет война и СЗЧ – это ненормально. И то, что сейчас военнослужащие могут бегать из подразделения в подразделение – это не нормально.
Мне это не нравится, я не считаю, что это верно. Я считаю, что это может привести к катастрофе, потому что, простите, ему здесь не понравилось, там не понравилось, и пока он так будет бегать? Это все должно быть криминализировано и однозначную оценку должны давать правоохранители. Она должна быть четкой.
И четкая позиция по командирам батальонов, бригад и другим уровням. Расследование должно проводиться объективно, что привело к прорыву на таком-то направлении. Привели такие факторы, например, новая бригада образовывалась в течение полугода, в течение полугода они где-то в Польше или Франции пили пиво, ходили на полигон и приехали с жалобами, что нас ничего французы не научили, потому что французы давно забыли, что такое война.
Давайте разбираться, чему вас не научили. В армию оформили, присягу вы приняли, форму и экипировку, вооружение вам принесли. Вас научили воспользоваться аптечками, оружием. Какую вы проходили подготовку по инженерке, например, какая была индивидуальная подготовка, коллективная подготовка, какие упражнения вы выполняли, как вы срабатывались, объясняли ли вам, как нужно готовиться к операции, или объясняли банальные вещи. Это как в детском саду. Это так работает.
Вот вы выходите на задачу. Погодные условия. Сколько мы можем там пробыть? К примеру, месячный срок. Это реалии, что военнослужащий может просидеть до 100 дней на позиции. Это факт.
Это потому, что когда он заходит, там одни условия, он выполняет задачу, или продвигается, или другие вещи происходят, или он сидит в глухой обороне, или кто-то посыпался где-то, как было со 102-й бригадой – им зашли в тыл, и они сугубо в круговой. Идет снабжение сбросами воды, еды, боеприпасов и так далее. Он там отбывает срок.
Это должен спрогнозировать командир? Да, должен. Посмотреть погодные условия, согласно погодным условиям военнослужащий должен что сделать? Одеться. Это как в детском саду, но кто должен быть тем руководителем.
– Как вы как руководитель объясняете людям, которые пришли к вам, что все эти истории СЗЧ вам очень не нравятся и что, пожалуй, будет какая-то ответственность? У вас какая-то специальная терминология для этого есть? Мне кажется, что этот опыт, по крайней мере, должен быть известен и понятен, если в подразделении меньше СЗЧ, чем там в других частях.
– На самом деле мы получаем достаточно много СЗЧшников из других воинских частей. Приходящие становятся на временный учет и дальше мы их оформляем.
Бывает по-разному. Кого поймали, привезли, а он в домашних носках и в халате. Бывало и такое. Где-то его поймали, когда выходил за сигаретами, например. Есть разные истории, в том числе забавные истории тоже есть. Разные люди.
Но им нравится наше подразделение, им нравится, что все дисциплинировано, понятно. Есть правила, нет алкоголя, наркотиков и есть контроль с нашей стороны. Мы даем все необходимое для вещевого обеспечения, экипировки, вооружения, любую подготовку, если человек сам согласился быть разведчиком, снайпером и так далее.
Я больше склоняюсь к тому, что если военнослужащий сбежал из другой части, то в принципе лучше сесть с ним проговорить, почему это произошло, чтобы понять его цель. Есть те, кто может объяснить, есть те, кто не может объяснить, потому что армия – срез общества, в армии разные люди. Некоторые умеют писать и читать, а некоторые не очень. Все в основном умеют, но у всех разный уровень подготовки по жизни, поэтому и цель у всех разная.
Кто-то ушел в СЗЧ, потому что жена была беременна и командир не отпускал. Кому-то не понравилось. Кто-то убежал из-за того, что родные советовали сбежать и он убежал, потому что понимал, что идет на боевую задачу и побоялся.
Это достаточно сложная тема. Общаемся, обнаруживаем, почему они сбежали из этих воинских частей, пытаемся найти ключик к человеку. Вот что бы ему хотелось, чем бы он хотел заниматься. Может, он мечтал стать дронщиком или разведчиком, снайпером, водителем бронемашины.
.jpg)
– Вы же сражаетесь еще со времен АТО. Потом у вас было обучение. Вот насколько наше образование сейчас дает профессиональных офицеров, учитывая, что характер войны изменился? Видите ли вы по тем молодым офицерам, которые приходят в полк, которых уже, если и переучить, то минимально надо?
– Это зависит от человека, вы же понимаете, это все субъективно. Но базовые знания, которые они получают в военном вузе, их, конечно, недостаточно.
У меня офицеры, которые не являлись кадровыми офицерами, а стали ими на войне. Они знают и понимают гораздо больше, и ситуацию лучше ловят на ходу, чем те кадровые офицеры. Кадровая система – это довольно сложная вещь.
Среди них все равно достаточно серьезные ребята, которые хотят пройти этот путь, быть взводным и управлять взводом на поле боя. Есть такие, которые приходят, получают боевой опыт и двигаются дальше по карьерной лестнице.
Как есть разные солдаты, также есть и разные офицеры. Но кто хочет работать – все возможности у армии есть. Армия действительно дает достаточно много возможностей.
– В то же время в армии все равно бюрократия существует, согласитесь. Здесь вопрос в уровне этой бюрократии.
– Существует, но к ней можно приспособиться. Я имею в виду правильно понимать, как это работает и с этим можно работать.
– На вашем примере, как вам удалось от солдата пройти к командиру полка? Как случилось, что вам, я это слово применю, разрешили создать полк, который вы возглавляете? Учитывая, что в армии и своя субординация, и бюрократия до сих пор присутствуют. Определенный уровень бюрократии просто необходим, он должен быть.
– Должен быть, да. Понимаете, я всегда мечтал стать военным и служил строчную службу, имея высшее образование.
– Это уже в украинской армии?
– В украинской армии, конечно. Мне не так много лет – 39, поэтому я не считаю себя каким-нибудь старым.
Служил строчную службу, это было мое решение, хотя у меня было высшее образование, но отказался от кадровой подготовки на базе высшего учебного заведения. Пошел служить строчную службу, потому что хотел. Пошел воевать в АТО, потому что хотел. Пошел воевать в полномасштабную, потому что хотел.
Принимал на себя ответственность, разбирался по вопросам и так далее. Я не считаю себя каким-то уникальным случаем, таких действительно в армии достаточно. Я такой не один.
– По вашему мнению, боевые офицеры, прошедшие эту войну, они с какого-то момента должны доминировать в системе Сил обороны?
– 100%.
– Это происходит сейчас?
– Постепенно боевые появляются и достаточно трезвые мнения внедряют, и практические вещи тоже внедряют. Это все постепенная вещь.
– Я вернусь сейчас снова к политике. Вы видите возможность, что эта война сейчас как-то будет остановлена? Не знаю, как. Украине скажут: "Вот есть такие условия", возможно, подпишут какое-нибудь соглашение. При этом даже если такое произойдет, это будет сигнал подготовки к следующей войне.
– 100%. Давайте просто систематизируем то, что вы сказали, потому что вы сказали правильную вещь. Первое, если договорятся, то ожидаем второй раунд. 100% он будет.
Второе, если не договорятся, мы должны воевать дальше здесь. А что делать? Сдаться, чтоб что? Пожизненно сидеть в тюрьме в Российской Федерации?
Сдаться, чтоб что? Чтобы они пришли сюда, и что они введут? Как это будет называться? Кто будет управлять? Они? Зачем мы тогда все это время воевали? Сдать Славянск с Краматорском и другие города на Донетчине, на Донбассе, что ли? А куда девать местное население?
– Скажут вывозите. Все может быть.
– Я закончу. Знаете, если есть в стране такие офицеры, которые могут отдать жизнь за эту страну, эта страна будет существовать дальше. Это нормальный пример, и у нас есть такие офицеры. Если есть такие чиновники в нашей стране, которые не будут прибегать к коррупции, то нашей стране быть и развиваться. Такие у нас тоже есть. Это все частные случаи, но они есть.
Я уверен, что Украина будет дальше существовать, вот 100%. Россия нас не победит. Сейчас они имеют частичный успех, но какой ценой этот успех? Здесь есть другая сторона, мы платим за то, что их сдерживаем. Это стоит жизней, к сожалению. Нормально ли это, не нормально ли? Уже есть как есть. Есть война. Все должно настроиться на войну. Все, и государство, и народ, и все предприниматели.
О мирной жизни мечтать сейчас рано. Иного нет просто, и все. Мы должны воевать и выстраивать следующие шаги так, как этого требует место, время и обстоятельства.
К сожалению, это приведет к потере территории. Скорее да, чем нет. К сожалению, это приведет к гибели наших бойцов и гражданского населения. Это происходит и продолжает происходить.
Я говорил, что я постоянно выделяю самое главное из всего окружающего нас хаоса. Должна быть одна цель – победить государство-агрессора. Эту цель должны разделять все, от мала до велика. От человека, проживающего на западе, на востоке, на севере, на юге и в центральной Украине. Все должны иметь одну цель и сплачиваться вокруг этой цели.
А все остальное – как себя ведет ТЦК, как себя ведет тот или иной чиновник, кто-то куда-то сбежал, кто-то замешан в тех или иных скандалах, все, что на весь этот информационный вентилятор попадает – это круги на воде. Есть одна цель – это победа. Больше ничего.
